Зал совета встретил нас шумом, светом, криками, запахом озона и горелого металла. Представители родов говорили одновременно, магистры пытались удержать порядок, ректор стоял в центре с посохом, вокруг Тарской уже замыкались печати стражей. Кирсан Рейд сидел на полу у края круга, бледный, с обожжённой рукой и лицом человека, который только что понял: игры старших родов заканчиваются не красивой победой, а болью в костях.

Марьяна первой бросилась ко мне.

— Арина!

Она обняла меня так крепко, что я тихо охнула. Потом сразу отстранилась, испуганно проверяя, не сломала ли что-нибудь полезное.

— Больно?

— Да.

— Прости.

Пауза стала плотной. В ней слышалось больше, чем в сказанных словах.

— Не из-за тебя.

— Всё равно прости.

— Принято.

Кира появилась следом. Кажется, она действительно прибежала из восточной башни без разрешения, потому что за ней спешил магистр Сомов с лицом проигравшего человека.

— Живая? — спросила она.

— Да.

— Сердце закрыла?

Слова прозвучали ровно, но после них пространство будто сузилось. Я почувствовала это кожей и заставила себя стоять спокойно.

— Да.

— Тарскую взяли?

— Да.

— Можно я теперь сяду?

И она села прямо на край каменного круга.

Ника уже была рядом, с лекарской сумкой и тем самым выражением, после которого разумные люди сами протягивают руку. Я протянула. Она осмотрела метку, побледнела, ничего не сказала и начала накладывать лечебный контур. Очень профессионально. Очень страшно.

Сольвей вошла с Рябинкой на плече. Растение выглядело обгоревшим, но гордым. Два листа почернели, зато новые крошечные побеги уже тянулись к свету. Лада держалась за Иветту. Таисия смотрела на меня спокойно, словно всё это уже видела и просто ждала, когда остальные догонят.

Демьян стоял в стороне.

Не подходил.

Я заметила это сразу.

Он тоже едва держался на ногах. Без браслета, с изменённым родовым знаком, с обожжённой рукой и лицом, на котором усталость прорезалась только сейчас, когда бой закончился. Но даже в этом состоянии он держал дистанцию, словно договор всё ещё лежал между нами на столе.

И это было правильно.

Нет.

И это было правильно.

Госпожа Тарская молчала.

Её мантия была порвана у плеча, родовая цепь исчезла, волосы выбились из строгого узла. Но глаза оставались холодными. Она не выглядела сломленной. Люди вроде неё редко ломаются красиво. Они просто начинают ждать следующую возможность.

Ректор подошёл к ней.

— Род Тарских отстраняется от архивов Грозового Предела до решения императорского суда. Вы задержаны по обвинению в активации Чистого Шторма, угрозе студентам, незаконном удержании архивных печатей и попытке запустить нижний контур.

— Вы не понимаете, что сделали, — сказала она.

— Понимаю лучше, чем утром.

Я дала себе секунду на вдох. Ответ лежал на языке, но воспитание всё же удержало меня от лишней резкости.

— Без удержания Сердце станет зависеть от капризов ведьм.

Я устала.

Очень.

Но это стоило сказать самой.

— От согласия, госпожа Тарская. Сложное слово. Не такое удобное, как “каприз”.

Она посмотрела на меня.

— Вы думаете, победили?

— Нет. Думаю, сегодня мы перестали проигрывать по вашим правилам.

Её увели.

Кирсан поднял голову, когда стражи прошли мимо него. Тарская даже не посмотрела в его сторону. Вот так рушатся союзы, построенные на использовании: без прощаний, без благодарности, без взгляда.

Старший Рейд стоял у стола совета с серым лицом.

— Рейды снимут остатки нижних замков, — сказал он ректору. — Под наблюдением регистра.

— Сегодня, — ответил Громов.

— Это требует подготовки.

Несколько мгновений никто не спешил продолжать. Я использовала эту короткую паузу, чтобы собрать мысли и не дать раздражению выйти в голос.

— Сегодня.

Старший Рейд сжал губы.

— Да.

Кирсан усмехнулся с пола.

— Видите, отец, ведьмы полезны. С ними род сразу учится быстрым решениям.

— Молчи, — сказал старший Рейд.

— С удовольствием. Рука горит.

Я посмотрела на Кирсана.

Он поймал мой взгляд.

— Не жди красивого раскаяния, Вельская.

— Уже говорили.

— Я всё ещё мерзавец.

Воздух между нами стал острее. Я выпрямилась, возвращая себе ту самую вежливость, которая иногда спасала лучше щита.

— Заметно.

— Но замки сниму.

— Хорошо.

— И пари… — он поморщился, будто слово стало неприятнее ожога. — Пари сгорело?

Марьяна резко подняла журнал.

— Запись: после принятия нового договора все пункты пари признаны ничтожными, так как строились на давлении, угрозе группе и старых механизмах удержания.

Кирсан кивнул.

— Справедливо.

Демьян, который до этого молчал, сказал:

— Нет.

Все повернулись к нему.

Он стоял у стены, но голос прошёл по залу ясно.

— Недостаточно.

Ректор нахмурился.

— Что именно?

Демьян подошёл к центру совета. Не ко мне. К столу. К регистру. Там всё ещё лежал его браслет, тусклый после принятия нового договора. Чёрный металл потерял часть прежнего блеска, но не рассыпался. Стал другим: проще, строже, без грязно-золотых следов.

— Пари нужно отменить публично перед старшим курсом, — сказал Демьян. — И сообщить, что каждый, кто участвовал, будет наказан. Не за шутку. За попытку превратить волю адептки Вельской в предмет выигрыша.

В зале стало тихо.

Я смотрела на него.

Он не смотрел на меня.

И опять это было важно.

Демьян говорил не для того, чтобы я увидела его хорошим. Он говорил в тот зал, где вчера началась первая публичная демонстрация. Туда, где карточка с моим именем стояла у его места. Туда, где все услышали “личный отбор” и начали строить слухи.

— Вы готовы назвать себя первым нарушителем? — спросил ректор.

— Да.

— При старшем курсе?

Тишина после реплики оказалась слишком выразительной. В ней сразу стало видно, кто ждёт моего ответа, а кто уже пытается просчитать последствия.

— Да.

— Это ударит по вашему статусу.

— Он уже заслужил.

Торн медленно кивнул.

— Запишу.

Я почувствовала странную слабость в груди.

Ника решила, что это медицинское, и тут же поднесла к моим губам флакон.

— Пей.

— Это не…

— Пей.

Я выпила.

Горько.

Очень.

— Что это?

— Чтобы ты не упала от переутомления и упрямства.

— Упрямство лечится?

Сольвей прижала чехол с Рябинкой к груди. Внутри тихо шевельнулся лист, будто даже растение понимало, что разговор стал опаснее.

— В твоём случае нет. Но переутомление снизим.

Марьяна тихо рассмеялась.

После совета нас отправили в восточную башню.

Официально — отдыхать.

Фактически — под охрану, потому что академия после раскрытия Чистого Шторма гудела как потревоженный улей. Старшие рода требовали объяснений, преподаватели проверяли старые контуры, магистры бегали между архивами, а адепты пытались выстроить из слухов новую картину мира.

Восточная башня встретила нас теплом.

Настоящим.

Камин горел ровно, лампы светили мягко, зелёный ковёр больше не казался нежилым. На стене у входа, где вчера висела пустая табличка, появилась новая надпись:

Восточная башня экспериментальной группы ведьм-контурниц. Вход по согласию старосты или ректорскому приказу.

Кира прочитала вслух.

Потом сказала:

— Уже лучше.

Сольвей погладила Рябинку.

— Ей тоже нравится.

Рябинка выпустила маленький лист.

Я подошла к журналу.

Он сам раскрылся на последней странице.

Там стояла запись:

Сердце закрыто. Новый договор принят. Личный отбор отменён. Техническая пара завершена по окончании угрозы.

Я прочитала последнюю строку дважды.

Техническая пара завершена.

На запястье чёрный ворон больше не пульсировал. Серебряный круг остался тонким следом, похожим на узор. Метка не исчезла полностью, но перестала быть приказом. Скорее шрамом. Памятью. И, возможно, чем-то ещё, о чём я не хотела думать при всех.