А теперь на странице лежало пари.

И всё это могло быть частью игры.

Очень неприятно осознавать, что тобой могли не просто заинтересоваться, а воспользоваться как ставкой.

— Да, — сказала я тихо. — Больно.

Марьяна обняла меня за плечи.

Кира отвернулась к камину.

Ника сжала мою руку выше метки.

Сольвей подошла с другой стороны, и даже Рябинка вытянула сонный лист, осторожно коснулась края моего рукава. Я не стала запрещать. Иногда правила тоже устают.

Таисия у камина вдруг произнесла:

— Он не смеялся, когда спорил.

Я подняла голову.

— Ты видела?

— Кусок. Стол. Трое мужчин. Слово “сама”. Чёрная фигура говорит: “Она сама придёт”. Потом кровь на белой карточке.

— Это Демьян?

Таисия смотрела в огонь.

— Тень похожа.

Кира резко поднялась.

— Всё. Я утром его...

— Нет, — сказала я.

— Арина!

Несколько мгновений никто не спешил продолжать. Я использовала эту короткую паузу, чтобы собрать мысли и не дать раздражению выйти в голос.

— Нет. Мы не устраиваем нападений. Не даём им доказать, что ведьмы опасны и неуправляемы. Мы действуем точно.

— Точность не отменяет желания выбить ему зубы.

— Отложи желание. Оно может пригодиться, когда станет законным.

Кира посмотрела на меня.

Потом вдруг коротко рассмеялась.

— Вот за это я тебя люблю.

До сна дело дошло ближе к двум.

Мы решили спать в общем зале. Не из-за страха. По практическим причинам. Так проще контролировать окна, двери и журнал. Я легла на диван у камина, Ника устроилась в кресле рядом, Кира легла на ковре с пледом и видом охранной собаки, Марьяна заняла второй диван, Сольвей — кресло у Рябинки, остальные девочки разошлись по мягким креслам. Таисия не спала дольше всех.

Я тоже.

Сон приходил обрывками. Стоило закрыть глаза, я видела чёрного ворона, старый круг, список имён, руку Демьяна на моём запястье. Потом строку в журнале.

Пари продолжается.

К утру дождь стих.

Грозовой купол за окнами светлел, над скалами расползался серый рассвет. Восточная башня выглядела мирнее при дневном свете: зелёный ковёр, деревянные панели, камин с углями, сонные девочки, чашки на столе. Всё казалось обычным, пока взгляд не падал на журнал.

Я поднялась первой.

Запястье болело меньше. Серебряная окружность вокруг ворона стала тоньше, но не исчезла. Строка о границе оставалась на коже, бледная, как шрам.

В семь утра в дверь башни постучали.

Кира мгновенно села.

— Кто?

Голос магистра Сомова ответил снаружи:

— Диагностическая группа. Ректорский допуск.

Я проверила журнал. Запись появилась верно. Ректор, Торн, Равен, целительница академии и Демьян Ворон.

Разумеется.

Без него система пока не собиралась отдавать мне даже утренний чай, что уж говорить о диагностике.

Мы вышли в общий зал уже одетыми. Я выбрала строгое тёмно-серое платье с высоким воротом и узкими рукавами. Перчатки — новые, плотные, без следов дыма. Волосы заплела в косу и убрала на плечо. Лицо в зеркале было бледным, но собранным.

Дверь открылась.

Ректор вошёл первым. За ним Торн с рамкой регистра, магистр Равен с измерительными амулетами, незнакомая целительница в белой мантии и Демьян.

Он остановился у порога.

Сегодня на нём была чёрная форма без лишних деталей, волосы убраны назад, лицо спокойное. Но под глазами залегла тень. Значит, он тоже не спал. Или спал плохо.

Хорошо.

Не мне одной быть частью этого чудесного утра.

Его взгляд сразу нашёл меня.

Потом журнал.

И строку, которую я оставила раскрытой.

Первый пункт засчитан. Защиту она приняла. Пари продолжается.

Демьян прочитал.

Лицо не изменилось.

Но в комнате резко потемнело.

Тонкие тени легли от его сапог по полу. Рябинка мгновенно втянула листья. Кира поднялась. Магистр Сомов замер у двери.

Я смотрела на Демьяна.

— Объясните.

Одно слово.

Спокойное.

Без обвинения.

Он поднял глаза к моему лицу.

— Кто это прислал?

— Не знаю. Запись появилась ночью в журнале башни через старший маршрут. Вы адресат?

— Да.

Вот так.

Без уклонения.

В комнате стало тише.

— Значит, пари существует, — сказала я.

Демьян молчал.

Ответом было молчание.

У меня внутри что-то опустилось.

Не рухнуло. Просто стало ниже, тяжелее, холоднее.

— Существует, — произнёс он.

Марьяна тихо ахнула.

Кира шагнула вперёд, но Ника взяла её за руку.

Ректор повернулся к Демьяну.

— Ворон.

Демьян смотрел только на меня.

— До вчерашнего вечера это было глупой ставкой после твоего отказа на нижней станции.

— После моего отказа от вашего неоформленного сопровождения?

— Да.

Демьян стоял слишком спокойно для человека, вокруг которого снова трещали правила. Именно это спокойствие раздражало сильнее всего.

— На что вы поспорили?

Он не ответил сразу.

Вот эта пауза была хуже признания.

Я выпрямилась.

— При свидетелях, господин Ворон. Полностью.

Серые глаза стали холоднее.

— Что до зимнего бала ты сама примешь мою защиту, сама сядешь рядом со мной в общем зале, сама станешь моей учебной парой и сама придёшь в мою башню.

Воздух исчез.

Очень странно, когда ты продолжаешь стоять, видеть комнату, слышать, как где-то в камине треснул уголь, и при этом чувствуешь, что внутри тебя только что выдернули одну из опор.

Сама.

Вот главное слово.

Самое грязное в его пари.

Не “я заставлю”.

Не “я получу”.

“Сама”.

Он хотел не просто выиграть. Он хотел, чтобы всё выглядело моим выбором.

После давления.

После системы.

После страха за девочек.

После угрозы вскрытия.

После защиты, которую я приняла, потому что иначе меня бы забрали вниз.

— Первый пункт, — сказала я тихо. — Защита.

— Я не отправлял запись.

— Но пункт совпал.

Тишина после реплики оказалась слишком выразительной. В ней сразу стало видно, кто ждёт моего ответа, а кто уже пытается просчитать последствия.

— Да.

— Вы его засчитали?

— Нет.

Девочки рядом притихли. Марьяна задержала дыхание, Кира едва заметно сдвинула плечо вперёд, и мне пришлось удержать ситуацию одним взглядом.

— А кто?

— Касс. Или Кирсан. Или любой из тех, кто слышал.

— Сколько человек знают?

Демьян сжал челюсть.

— Трое были при споре. Сейчас знают больше.

Кира сказала:

— Я его убью.

Ректор резко произнёс:

— Адептка Дымова.

— Я в теории.

— Пусть теория останется тихой.

Я не отводила взгляда от Демьяна.

— Вы использовали мою ответственность за группу.

— Да.

— Когда предлагали поднять нас наверх.

Демьян молчал на долю секунды дольше, чем требовалось. Серые глаза потемнели, и я поняла: ответ он уже просчитал.

— Да.

— Когда предлагали подтвердить доступ к залу.

— Да.

Я поймала себя на желании ответить быстрее. Вместо этого медленно вдохнула и дала фразе лечь между нами как документ на стол.

— Когда говорили про защиту.

— Нет.

Вот это прозвучало жёстко.

Впервые он резко оборвал цепочку.

— С вестником и приказом я не играл, Вельская.

— Но пари уже существовало.

— Да.

Я дала себе секунду на вдох. Ответ лежал на языке, но воспитание всё же удержало меня от лишней резкости.

— И любой мой шаг теперь будет выглядеть как ваш выигрыш.

Он молчал.

— Вы понимаете, что сделали?

— Да.

— Нет, — сказала я. — Не думаю.

Он шагнул ко мне.

Ректор сразу поднял руку, но Демьян остановился сам. На расстоянии. Без прикосновения.

— Я понимаю достаточно, чтобы сказать правду сейчас.

— Правда после разоблачения не считается добровольной.

— Считается.

Я слегка повернула запястье, пряча дрожь пальцев в складках рукава. Голос должен был остаться ровным, даже если внутри всё спорило с этим требованием.