— Это идеальный шпиц, — говорил Архимед, насаживая на бокал дольку грейпфрута. — Я не один год учился, чтобы довести его до совершенства. Идеально выверенное соотношение льда, апероля, минералки и «просекко».

— Но у нас нет «просекко».

— Крымское шампанское тоже подходит.

— Арчи, — сказала я. — Ты правда выкинул все порошки? Просто высыпал их в реку?

— Я не смог, — вздохнул он. — Я даже на Парк Культуры ездил, чтобы вытряхнуть их с моста в Москву-реку, но не смог.

— И что же ты сделал?

— Спрятал в надежном месте.

— Еще один тайник, который раскопают через сто лет?

Архимед пожал плечами. Я взяла со стойки коктейль и ушла. Вот об этом я, пожалуй, не буду рассказывать в книге. Порошков больше нет. И точка.

Да, опять забыла: второе по главности. Арчи отдал мне бар! Точнее, нам с Андреем. Мы ему, конечно, заплатили какие-то деньги, но это все неважно. Главное, что мы теперь официальные хозяева «Амбара». И можем менять все по нашему вкусу!

Игорь сразу начал говорить, что надо добавить в меню строганину из пеламиды, так как это лучшая во вселенной закуску к пиву, а в Москве ее не найти. Он нам все уши прожужжал этой строгамидой из пеланины:

— Нигде не готовят, хоть убей, а нам, калининградским, без этого не жить. И бар нужно переименовать. Что такое «Амбар»? Бесцветное, бездушное название, ни-о-чем! Предлагаю назвать «Кёнингсберг» — стильно и со смыслом. Над барной стойкой — огромный портрет Канта из бутылок. На стенах панели из янтаря, вся посуда — из янтаря, на столах — шахматы, тоже из янтаря, на полках — философские труды. Надо повышать культурный уровень наших посетителей.

— Только слишком сильно не повышайте, — посоветовал Арчи, — а то еще пить бросят.

— Я не против повышать уровень, — высказалась я. — Но твои предложения, Игорек, слишком масштабны и финансово затратны. Для полного погружения не хватает только вырыть море за окном.

— Мы за море! — сообщили все сотрудники.

Я все-таки купила янтарную чайку и якорь для украшения бара, иначе бы Игорь не отвязался. И цветочков на подоконники — это уже для себя. И да, у нас появились книжные полки! Притащила из дома книг — каких было не жалко, но хороших. Стейнбек, Фолкнер, Хэмингуэй. Остальные сотрудники тоже принесли, что могли. Получилась очень пестрая коллекция: тут тебе и приключения Бешеного, и комиксы о Человеке-бензопиле, и Стругацкие с Брэдбери. Арчи отдал своего Шопенгаэура.

Клариса заявила, что наши книжные полки слишком мужские и дискриминируют женские чительские вкусы. Принесла томики Есенина, Ахматовой и пару книжиц Дарьи Донцовой.

— Откуда это у тебя? — поразилась я.

— Держала на черный день.

Менять меню я пока не стала, добавила только несколько лимонадов и безалкогольных коктейлей. Я еще не решилась открыть первый во вселенной безалкогольный бар, но иду к этому. Все больше людей заходят, чтобы просто приятно провести время, не напиваясь. Хотя для выручки выгоднее, чтобы напивались. Но я пока пытаюсь нащупать баланс между выручкой и своим удовольствием от работы. Где-то он точно должен быть.

Я вспоминаю Стаса, который не стал продавать нижний этаж, чтобы устроить в нем приятный бар, пекарню и салон красоты для жены. Он тоже не всегда гонится за выручкой. Впрочем, Стас недавно купил еще одно заброшенное здание, так что мне пока рано с ним себя сравнивать.

Почему Арчи так легко расстался в баром? Да просто это человек, который легко со всем расстается. Живет без балласта. Он сказал, что охладел к общепиту и теперь хочет открыть мельницу. Я сначала не поняла, зачем ему мельница, и что он собирается на ней молоть, кроме ерунды? Арчи объяснил, что это будет туристический объект, и молоть на мельнице можно будет все, что угодно, хоть кофейные зерна. А рядом будет отель с рестораном.

— Ресторан — это тоже общепит.

— Ресторан — неизбежное зло, потому что люди всегда хотят есть. Даже если комета прилетит, они перед апокалипсисом сначала хорошенько набьют животы, а уж потом согласятся помереть. Так что ресторан нужен везде, куда ступает нога туриста. Но главное — это мельница и этнические избы с печками. Изразцы, резные палисады, рушники, расписные ставни. Во дворе, разумееся, сеновал. Вот увидишь, сами будете ездить ко мне каждые выходные и спать на печке, когда поймете, как это здорово.

Я очень сомневалась, что захочу по выходным спать на печке, но зная моего брата — он и из этой бредовой идеи соорудит что-нибудь успешное.

Наша свадьба была уже в разгаре, когда Игорь включил музыку, и некоторые гости начали танцевать. Я танцевать не умею, да и не решилась бы выйти при всех, но с удовольствием смотрела на гибкую фигуру Кларисы, красиво двигающуюся в такт музыки, на нелепые, но забавные прыжки Игоря, на смущенно покачивающегося Сережу и пытающуюся танцевать, сидя на стуле, Аленку. В какой-то момент кто-то поставил песню Георга Сарса «Если ты простишь». Я слушала хриплый, но очень выразительный голос, страстно певший, то затихая, то срываясь на крик:

Если ты простишь,

То я пойду дальше,

Если ты уснешь,

Я спою без фальши,

Я прошу об одном,

Я боюсь привидений,

Уходи, уходи, уходи, уходи

Из моих сновидений…

Я вдруг поняла, что эта песня не о какой-то там воображаемой женщине, а о Володе Мосине, и что все эти годы знаменитый певец сам чистосердечно признавался, что не может забыть его смерть, не может спокойно жить и петь, не может не видеть его в снах. А если бы Володя остался жить? Забрал бы свои песни и отдал какой-то певичке. Стал бы Георг Сарс к концу жизни менее известным, менее богатым, менее великим? Нет. Конечно же, нет.

Пока я размышляла обо всем этом, пришел с тренировки Андрей.

— Привет великим писателям! Как там творческий процесс?

Я обнаружила, что сижу перед открытым ноутбуком и за прошедшие полчаса не написала ни слова. Да уж, вот так «писатель»!

— Не очень хорошо, — призналась я. — Книга продвигается намного медленнее, чем мне бы хотелось. Каждая тысяча знаков дается с таким трудом!

— Почему? — спросил Андрей.

Я задумалась. И правда, почему?

— Я мучаюсь с каждой фразой, каждым словом. Все кажется, это какие-то штампы, избитые шаблоны. Что в историю никто не поверит и сочтет низкопробной беллетристикой, графоманией. Что мои чувства такие банальные, и про них уже писали тысячи раз, и писали хорошие писатели, а не такая неученая выскочка, как я. Что есть столько великолепных книг и великих авторов, и зачем множить энтропию и выпускать в мир еще одну посредственную книжку? Что прочтут эту книжку три с половиной человека, только мои знакомые, и то лишь потому, что любят меня и не захотят обижать. И для чего тогда весь этот труд, все эти бесчисленные часы у ноутбука?

Андрей слушал очень внимательно и смотрел на меня, чуть наклонив голову набок. Когда я замолчала, он сел в кресло и, чуть поразмыслив, сказал:

— Я думаю, что если тебе хочется писать, то надо писать, и неважно кто это прочтет. И потом, если книга получится хорошая, ее все равно будут читать и оценят, пусть даже не сейчас, а через сто пятьдесят лет. Вспомни купца Ладогина, он писал свой фолиант много дней, вообще не думая, что у него когда-то будут читатели. А вот ведь как много всего хорошего случилось благодаря ему.

— Мы встретились.

— Ну, и это тоже. Хотя я думаю, наша любовь — это целиком моя заслуга, — улыбнулся он. — Я просто влюбился и был настойчив.

— А я наливала тебе пиво, — возразила я.

— А с другой стороны, — пожал он плечами. — Кто-то из великих сказал, что если можешь не писать — не пиши. Так что если ты не уверена, что тебе нужна эта книга, то может, и правда, не стоит тратить на нее время? Пойдем лучше погуляем? Погода потрясающая сегодня. Ваше лето наступает.

— Наше?

— Бабье.

— Нет, — решительно сказала я. — Я допишу. Я хочу написать эту книгу, и она мне действительно нужна. Я испытываю невероятное удовольствие, когда после всех мучений получается что-то интересное: удачное слово, красивая фраза или хорошо выстроенная сцена. Просто это тяжело и требует ужасно много времени. И такой огромный соблазн закрыть ноутбук и забыть о книге навсегда. Выкинуть все свои честолюбивые помыслы и мечты. Спрятаться в свою норку. В свою обычную тихую незаметную жизнь. Это самый легкий путь, но я полечу другим путем.