— В образ вошел, — захихикал Ладогин. — Нам, деловым людям, нельзя ученостью кичиться. Будь, как говорится, проще, и люди к тебе понянутся. Да я и язык русский почти забыл. Не был тут с восемнадцатого года.

— Лучше уточняйте, что с тысяча девятьсот восемнадцатого, а то вас не поймут, — улыбнулась я. — Константинополь — это же нынешний Стамбул? Туда многие в то время эмигрировали, но потом в Европу поехали, в основном.

— Ну а мне что до этих многих? Мне по свету мотыляться не хотелось. Куда приехали, там и осели. Тепло, море, горы — один-в-один наш Крым. Я Крым всегда любил. Дачка на Фиоленте была. Самый лучший вид был, Ваня Айвазовский к нам ездил рисовать… Ну вот и остались. Жена поначалу с нехристями не хотела жить…

— Татьяна Ларина?

У меня уже голова кругом шла от всех этих чудес и удивительностей. В моем баре сидит двухсотлетний чернокнижник Евгений Онегин и пьет водку. О чем еще мечтать?

— Нет, не она. Ту, положим, не Татьяна звали, а Прасковья, тут Сашка выдумал. И фамилия ее была — не Ларина, а Сундукова. Ларец, сундук — улавливаешь нить? Полечка Сундукова, первая красавица Москвы. Увы, померла к тому времени, я долго горевал, потом на вдове одной женился. — Он помолчал, подперев щеку рукой. Я хотела подлить в пустую рюмку, но подумала, что такому тщедушному старику может уже быть и достаточно. Котик потянулся, вытягивая взьерошенные лапки. — В общем, нашел я в Понтийских горах монастырь православный и купил при нем землицы. Построил дом, там и прожил всю жизнь. Монахам помогал чем мог.

— На что же вы жили столько лет? Ведь и фабрику, и дома пришлось оставить?

Меня всегда почему-то интересует на что живут люди. Иногда кажется, что все, кроме меня, умеют как-то очень хорошо устроиться. Хотя и мне вроде не на что жаловаться.

— Ну, золотишка-то я вывез, сколько смог, а дальше пробавлялся, чем бог пошлет. Дома заброшенные брал, отстраивал и продавал. Строить-то я умею, вот фабрика моя двести лет, считай, стоит! И как новая!

Я не стала говорить ему, что Стас эту фабрику перестроил практически заново, и что треть кирпичей в стенах — стилизованные под оригинал.

— Потом, бывало, и в рост деньги давал, и землицу там и сям скупал, где подешевле давали, фьючерсы на нефть тоже уважаю, а сейчас все больше в биткоине капитал держу.

— Браво! — засмеялась я, а Барон-Барсик выгнул спину и тоже зафырчал-засмеялся по-кошачьему.

(1) Аллюзия на строчку из «Евгения Онегина»: «Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь»

Зашел Архимед. Он был так возбужден, что даже не заметил старика.

— Лафа, нам надо поговорить.

Я извинилась перед гостем, и мы вышли в подсобку.

— Аленка выпила «Анубис». Без моего ведома.

— И как она?

— Плохо. Лежит, смотрит в одну точку, от еды отказывается. Говорит, что все бессмысленно, и незачем рожать детей в этот ужасный мир.

— Ужас! Она же малыша ждет, ей надо хорошо питаться!

— В том-то и дело. Она не рассказывает, что увидела, а я и знать не хочу. Но порошки я из дома забрал. И из бара хочу забрать. Давно хотел это сделать, да все рука не поднималась. Вот и доигрался… Не надо их людям вообще принимать. Развею над Москвой-рекой, пусть рыбы едят и развлекаются.

— Думаешь, в Москве-реке есть рыбы?

— А тебя только это интересует? Ты меня слышишь вообще⁈

— Слышу. Только прежде, чем порошки выкидывать, надо у купца Ладогина разрешения спросить, может, они ему нужны?

— Лафа, а ты не перегрелась на солнышке?

— Нет, у нас тут в баре тенёк. А ты не заметил старика за стойкой? Как думаешь, кто это?

Я с удовольствием смотрела, как глаза Арчи ползут на лоб. Он кинулся обратно в зал. Старик все еще сидел за стойкой и мирно разговаривал с котом. Какое-то время Арчи лихорадочно вглядывался в его лицо, а потом крикнул:

— Это вы! Я вас узнал! Вы нарисовали автопортрет на своих записках, очень похоже!

— Помилуйте, молодой человек. Слабая ученическая работа, баловство-с, — отмахнулся Ладогин. — А вы, стало быть, изволили мои записочки прочесть?

— Да, я все прочел, что смог разобрать. Вы хотите их забрать?

— Пожалуй, было бы небезынтересно перечесть, прежде чем… Да-с, отдайте, будьте так любезны.

— Они дома лежат. Я отдам. А порошки вы желаете забрать?

— Нет уж, увольте. Не возьму и вам принимать не советую. От лукавого все это. Я по молодости лет разным колдовством баловался, а потом понял, что грех это большой и ненужное. Меньше знаешь, как говорится, дальше будешь.

Я смотрела на его загорелое, сморшенное лицо, на умные, глубоко посаженные глаза и один-единственный вопрос все вертелся на языке.

— Скажите, а как вы все-таки этого добились? Ну, чтобы прожить двести лет?

— Двести двадцать, — поправил старик и задумался.

Зашли две девушки, попросила чаю и десертов. Мужчины, обсуждавшие подмышки, с интересом их разглядывали. Было только два часа дня, так что гости заходили скорее случайные, чем целенаправленные. Пока я готовила чай, старик задумчиво молчал, а Арчи нервно поглядывал на часы. Наконец, он обратился к Ладогину:

— Вы простите, но мне надо бежать. Дома неладно. Я сестру Аленкину вызвал, чтобы поговорила с ней, — это он уже мне сообщил, но купец понимающе закивал. — Так вы не будете возражать, если я уничтожу ваши порошки?

Я увидела, что старик колеблется и, наверное, жалеет плоды своих многолетних трудов, но подумав, он все же произнес твердо:

— Уничтожьте, юноша. Так тому и быть.

— Хорошо. Я тогда вечером ваши записки принесу. Вы же сюда еще зайдете?

Старик неопределенно дернул головой. Повар выставил в окошко десерты: малиновый чизкейк, насыпанный настоящей, хоть и размороженной малиной, и шоколадный брауни с шариком ванильного мороженного. Я отнесла их девушкам. Они сидели за соседним от мужчин столиком и кокетливо переговаривались с ними. Обсуждали они уже не подмышки, а еще более животрепещущий вопрос: все ли женщины изменяют мужьям? Один из мужчин доказывал, что все, но девушки и двое других мужчин с ним не соглашались. Меня опять призвали рассудить спор.

— Я никогда не изменяла, — призналась я. — Значит, не все.

— А если за миллион баксов? — подловил меня спорщик.

Я покачала головой. Жалко, конечно, что мне ни разу не предложили миллион баксов за измену. Как было бы приятно швырнуть их в лицо этому нахалу! А когда не предлагают, то и отказ как будто уже не такой ценный. А все-таки я рада, что никогда не нарушала свои принципы. Быть приличным человеком легко и приятно.

Когда я вернулась за стойку, Арчи уже ушел. Старик увлеченно болтал с котом.

— Земля суть шар, — объяснял он, — вращаемый вокруг солнечного диска. А звезды суть солнца, удаленные на мильярды лет пути.

Барсик смотрел недоверчиво. Вероятно, он полагал, что сам куда более походит на шар, чем совершенно плоская земля.

— Так все-таки, Николай Пантелеймонович, — пристала я. — Как вам и Барсику удалось так долго прожить?

— Морковки много ели! — захихикал старик, мелко трясясь, — Морковка — самый полезный овощ!

Я расстроилась. Он явно не хотел говорить, а мне так хотелось узнать! Жизнь такая короткая. Я только чуть-чуть ее попробовала на вкус, и вот уже половина прошла. А так хочется еще! Увидеть, узнать, попробовать, посетить, прочувствовать…

— Я бы все отдала, чтобы прожить двести, ну ладно, хотя бы сто пятьдесят лет! Сто пятьдесят, в принципе, достаточно. Может, у вас осталось еще немножко волшебного средства?

— Ты Бога-то не гневи, — нахмурился старик. — «Все бы отдала»! А если вправду все отдать придется? — он мрачно вздохнул. — Средство хочешь? Ну, положим, нашел я средство. Сильное средство, его еще бенедектинцы(1) знали. Но средство это жестокое. Чтобы век свой продлить, надо чужую жизнь забрать. Я глупый был, самодовольный осел. Думал, что мне чужая жизнь? Моя-то жизнь всяко важнее будет! Я же ученый, я маг, Я свет несу, а другие прозябают во тьме.