— Почему нет? Ром у меня еще остался, сок у тебя в холодильнике лежит. Нормальный коктейль забодяжим. Ты с какого хочешь начать?

— Наверное, с Бастет, женщины-кошки. Она вроде самая безобидная. Или нет? Может, лучше завтра, в баре?

Я колебалась, но Архимеду это состояние было в принципе незнакомо. Никаких колебаний, сказала «А» — читай весь алфавит.

— В баре будет не до того, гости, ответственность. Дома намного комфортнее. «Бастет» я обычно на шампанском делаю, но и на роме нормально будет. Льда побольше кину просто. Да ты не бойся, классно будет. С Мишкой встретишься…

Боже, как же давно я не видела Мишу… Шесть лет пронеслись как один день, но вместе с тем — будто целая вечность минула. Я иногда даже лицо его не могу вспомнить, память с возрастом ужасная стала. Смотрю на старые фотки, а там — вроде он, но как будто бы и не он. А теперь — я увижу его настоящего? Почувствую тепло его рук, сладость его поцелуев… Обниму крепко-крепко…

Арчи четкими профессиональными движениями приготовил коктейль и поставил передо мной стакан.

— Коктейль «Кубинский закат», ром с апельсиновым соком и немного приправы для усиления вкуса! Угощайтесь. Я тебе травы поменьше положил для первого раза, чтобы тебя отпустило быстрее.

Я все не могла решиться. Попробовала немного потянуть время.

— Я все-таки не понимаю, как «Анубис» работает. Откуда ты знаешь, что видишь именно будущее, а не какую-то фантазию своего мозга? Игорь сказал, ты провел эксперимент, но как? Не убивал же ты кого-то, чтобы проверить, сбылось или нет?

— Я давал «Анубис» отцу.

— Что???

— Да. Он приходил к нам в бар за пару месяцев до смерти.

— Не знала, что вы общаетесь.

— Не общались лет десять, но напившись Ладогинских коктейлей, начал переосмысливать свою жизнь. Ну и, как водится, решил с отцом наладить отношения, пока он жив. Успел в последний вагон, получается.

— Мда…

Я аж взрогнула от этой метафоры. Последний вагон! А я в него не успела, даже не попыталась успеть. Еще один поезд проехал мимо, пока я сидела в своей башне из слоновой кости.

— Он к нам несколько раз приходил, все специальные коктейли попробовал. Как он после «Бастет» рыдал, ты бы видела! Мать вспомнил и нас с тобой маленьких. Говорил, она красавица была, необыкновенная просто. Жаль, я ее не помню молодой. После «Осириса» вообще молча ушел, ни слова не сказал. А вот после «Анубиса»…

— Он правда увидел свою аварию?

— Во всех подробностях. И как Камаз на встречку выезжает, и себя за рулем, кричащего и с вытаращенными глазами, и как металл вонзается в тело…

Меня передернуло от ужаса.

— Боже, какой кошмар. Но почему после этого он не перестал водить? Почему не перестал вообще в машину садиться???

— Не знаю, но думаю, его вполне устроил такой сценарий.

— Сценарий?

— Сценарий финала его жизни. Он решил, что это нормальный исход — почти мгновенная смерть. За жизнь он не держался уже. Смысла не видел. Ты знала, что его вторая жена умерла год назад?

— Нет, я ничего не знала. Мы не общались.

Я задумалась. А почему не общались? Он мой родной отец, жил со мной в одном городе. Почему я даже не пыталась увидеться с ним и поговорить, наладить отношения? Неужели так и не простила, что от мамы ушел? Да нет, простила, и давно. Просто он не писал и я не писала. Не хотела лишний раз беспокоить их с новой женой. Да и о чем нам говорить? Он играл в шахматы в парке, мастерил какие-то модели кораблей. Я ничего о нем не знала, по большому счету. Однажды передал мне через Мишу арбуз. Маленький такой, размером с дыньку. Сказал, что вырастил на даче в теплице. Я написала сообщение с благодарностью. Арбуз был совершенно безвкусный.

А потом — только несколько сообщений в год с типовыми поздравлениями. Так проще было жить. Без лишних контактов. А все-таки это был мой отец, другого у меня нет и не будет. А теперь и захочешь — не напишешь…

Я дохлебала остатки супа и швырнула тарелку в мойку. Настроение испортилось. Круглое невозмутимое лицо Арчи раздражало. Всегда в себе уверен, ни в чем не сомневается, прет как танк напролом. И даже сейчас не понимает, что натворил!

— Так почему ты молчал⁈ Почему ничего не сделал?!! Надо было настоять, забрать у него эту чертову машину, выкинуть ключи, сжечь права, пусть бы пешком ходил, это полезно для здоровья!

— Ну а кто я такой, чтобы указывать взрослому человеку, как ему жить и как умирать?

Мы замолчали. Крыть было нечем. А все-таки его самоуверенность немного бесила. Умник, который всегда знает, как лучше, и ни в чем не сомневается. Почему я не такая⁈ А ведь родной брат, общие гены. Ох, да ведь я, кажется, ему завидую…

— Слушай! — страшная мысль поразила меня. — А ты не думал, что он сам мог эту аварию подстроить? Самосбывающееся пророчество, ты понимаешь, о чем я?

Брат замотал головой.

— Не мог. Камаз реально выехал на встречку. Папа был не виноват. Водитель уснул. Он под судом сейчас, ты не знала?

Я покачала головой. Арчи отхлебнул чая и уставился в окно.

— Ну ты у нас в принципе семейными делами мало интересуешься. Почему на похороны отца не пришла? Все тебя ждали.

— Ты же знаешь, я заболела. Температура поднялась.

— Ты и перед нашей с Иркой свадьбой заболела. Очень интересная у тебя температура — перед каждый семейным мероприятием поднимается.

— Перестань! — нервно крикнула я. — Не говори так. У меня правда была температура 38, я не вру.

Но правдой это было лишь отчасти. Похороны я ненавижу, просто ненавижу. Мишины похороны дались мне очень тяжело. Эти скорбные лица, натужные разговоры, штампованные фразы. «Пусть земля будет пухом», «Ему там хорошо», «Все там будем»… Я смотрела на эти пустые лица и не понимала: они правда страдают, как я, или втайне радуются, что не их черед уходить? Понимает ли хоть один человек эту невыносимую боль, которая сжала в ком все внутренности и не отпускает? Этот гроб, покрытый кроваво-красными искусственными цветами, это бледное лицо внутри — такое знакомое и такое бесконечно чужое. Необходимость что-то говорить, что-то делать, вести себя так, как от тебя ждут, выдавливать из себя слезы, которых нет, но не потому, что нет скорби, а потому, что тело впало в ступор, оцепенение, превратилось в бездушный камень, только чтобы не чувствовать, не понимать и не сойти от горя с ума.

За три года до Миши были похороны мамы. А еще раньше — похороны нашего с Мишей единственного сына, который родился с патологией и умер в три недели от роду, так и не выбравшись из реанимации. Если добавить к этому три выкидыша, пережитых мною в браке, то можно понять, что похорон и потерь было в моей жизни достаточно — слишком достаточно. И наверное, после смерти Миши мой организм решил, что больше ни на одни похороны он со мной не пойдет. Поэтому, когда я узнала о похоронах папы, то испытала такое жгучее нежелание на них идти, что ничуть не удивилась, увидев накануне, как столбик спиртового градусника дополз до 38. Обычная реакция моего тела на события, в которых оно не хочет участвовать.

Я так разволновалась от этих мыслей, что почти машинально схватила стакан с коктейлем и отхлебнула. Меня тут же словно сковало и пригвоздило к стулу, а в голове зашевелились смутные образы и ощущения. Я выпила еще глоток и глаза сами собой сузились, голова отяжелела, но вскоре мое реальное тело словно растворилось и перестало существовать. Я увидела маленькую девочку, лет четырех, в зеленом сарафане и стоптанных белых сандалях. Я знала, что это я, и видела каждую деталь так отчетливо, словно смотрела кино на большом экране. Вокруг были грядки, и я знала, что это наша старая дача с Малаховке. Безумно красивая женщина сидела на корточках и с лукавой улыбкой показывала мне большую ярко-красную клубнику, только что сорванную с грядки. Это была мама. Я со смехом бросилась к ней, меня переполняло счастье и восторг. Мама обняла меня одной рукой и положила в рот ягоду. Рот сразу наполнился сладостным клубничным вкусом. Я крепко прижалась к маме, лепеча: