Великан ничего не заметил: он был слишком поглощён едой, а грибы вокруг и так вспыхивали от его движений, маскируя новое, более агрессивное свечение.

Я сделал один глубокий, беззвучный вдох и рванул с места. Я не бежал, а почти летел, отталкиваясь от неровностей пола, вкладывая в каждый шаг весь остаток сил, всю отчаянную решимость. Расстояние в два десятка шагов исчезло за четыре мощных толчка. Я приземлился прямо на его могучую, жирную сгорбившуюся спину. Кожа под сапогами была не гладкой, а бугристой, твёрдой, как старая потрескавшаяся резина. Я не задержался ни на мгновение: оттолкнувшись от этой жуткой почти вертикальной платформы, я совершил короткий, мощный прыжок еще выше, под потолок пещеры, занося свой пылающий синим пламенем меч двумя руками над головой со всей силой, на какую был способен.

Тролль только сейчас секунду назад осознал моё присутствие. Он начал медленно, с недоумением оборачиваться. В его крошечных, тупых глазах, в чёрных, как смоль, зрачках, отразилась моя фигура, подвешенная в воздухе, и дикое, «холодное» синее пламя занесённого клинка.

Время будто замедлилось. Острие «Клинка Ангбера» встретилось с его кожей у основания черепа, чуть левее позвоночного столба. Обычный меч в руках рядового стражника, мог бы лишь оставить глубокую царапину на этой живой броне. И все же, мой меч был не просто раскалён до своего предела и даже превзошел его: он был пронизан сконцентрированной магической волей, нарушающей саму природу материи, и усилен адским жаром, сфокусированным сверх обычной меры (обычная сталь уже бы давно расплавилась в моих руках). И несмотря на колоссальную живучесть троллей, их слабостью всегда был огонь, высушивающий их плоть изнутри.

Клинок вошёл: не с сопротивлением, а почти как разогретый нож в сливочное масло. Был слышен короткий, шипящий звук, словно раскалённый металл коснулся воды, и резкий, едкий запах палёной плоти и озона. Глубже, ещё глубже, сквозь толстый слой мускулов, подгоняемый всей тяжестью моего падающего тела и силой удара.

Чудовище издало звук: это не был рёв ярости, это был вопль абсолютной, непостижимой агонии и шока, вырвавшийся из самых глубин его существа. Звук, от которого задрожали стены, с потолка посыпалась мелкая каменная крошка, а все грибы в радиусе сотни шагов вспыхнули ослепительно ярко, будто в едином симфоническом кульминационном порыве.

Я не стал ждать и ограничивать себя: в тот самый миг, когда клинок достиг, как мне показалось, позвонков, я отпустил тормоза. Вся мана, всё пламя, всё накопленное в мече разрушение, я направил внутрь тела монстра: не просто выпустил, а ввинтил, вогнал силой воли в самое нутро чудовища.

Вокруг места удара, из раны, в которую был погружён меч по самую гарду, вырвался сноп синего пламени, смешанного с чёрным дымом и чем-то ещё. Пламя пробежало по образовавшимся трещинам на коже тролля, высвечивая сеть его кровеносных сосудов, скелета и внутренних органов на мгновение жутким, светящимся узором.

И я, резким выкручивающим движением выдернул клинок, ощущая, как раскалённая сталь со скрежетом проходит сквозь обугленные ткани пещерного тролля. Параллельно я отскочил на каменистую землю. Мой меч потух, «кольчуга» была пуста, а сам я весь пребывал в поту и с отдышкой. Но этого того стоило, гигант замертво упал на живот. Это был ужасный и критический удар в спину, от которого даже могучий пещерный тролль с его всем известной регенерацией не смог оправиться.

Чудовище было побеждено. Его массивное тело лежало неподвижно, источая запах гари, палёного мяса и чего-то кислого, тролльего. Пламя быстро потухло, оставив после себя лишь обугленную, дымящуюся воронку размером с мою голову.

Но расслабляться было рано: его рёв был слышен далеко, весьма далеко. Я отскочил от тела, ощущая дрожь в ногах: не от страха, а от адреналинового отката и огромной затраты сил на единственный удар. Схватив «Клинок Ангбера», лезвие которого теперь было тусклым, покрытым сажей и чем-то липким, я отступил назад, к своему спасительному сталагмиту, и снова прижался к его шершавой поверхности, сливаясь с тенью. Дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в горле. Я заставил себя замереть и слушать.

Лес за пределами пещеры молчал. Ни треска веток, ни скрипучих выкриков на гоблинском, ни топота десятков маленьких ног. Прошла минута, другая: тишь становилась только плотнее.

Видимо, зеленокожие карлики не захотели связываться лишний раз с этим монстром, да и крик тролля они могли интерпретировать как угодно: ярость, торжество после трапезы, предупреждение держаться подальше. Но в любом случае, связываться с разозлённым или просто активным пещерным гигантом — последнее, чего хотела бы даже их банда. Они уже отдали дань, получили своё и ретировались. Вероятнее всего, этот рёв заставил их лишь ускорить шаг по направлению к своему лагерю, подальше от возможной опасности.

У меня появилось драгоценное временное окно. Силы покидали меня, я сполз по сталагмиту на землю, усевшись в полулежащую позу, опершись спиной о прохладную каменную колонну. Трясущимися руками расстегнул пряжку на сумке Ани, достал кожаную флягу с водой. Вода была тёплой, с привкусом кожи, но на тот момент показалась настоящим березовым нектаром. Я сделал несколько длинных глотков, чувствуя, как влага растекается по иссушенному горлу. Потом нащупал в глубине сумки свёрток с остатками вяленого мяса: каждый кусок, проглоченный с усилием, вскоре приносил ощутимый прилив энергии — тупой, животной силы, необходимой моему телу. Я доел всё до последней волокнистой полосочки.

Наконец отдышавшись, я вытащил из сумки один из синих грибов, собранных ранее. Теперь, в относительной безопасности и без спешки, я мог рассмотреть его должным образом.

На вид он действительно напоминал мухомор, но из дурного сна. Шляпка была не красной в белую крапинку, а матово-белой снизу, почти молочной у краёв, переходящей в глубокий, бархатистый синий на самой верхушке шляпки. Пластинки под ней светились ярче всего — их синева была почти лазурной, голубой. Ножка была толстой, короткой, того же молочно-белого цвета, но у основания, где она уходила в мох и камень, проступали тонкие, паутинистые нити синего мицелия, тоже излучающие мягкий свет.

И тут меня вновь посетило то знакомое, смутное чувство: не зрительное, а почти тактильное, на уровне восприятия… маны? Я закрыл глаза, отгородившись от слабого свечения пещеры, и сосредоточился на объекте в руке.

Вскоре я понял: это были не просто грибы-детекторы-светильники. Они были… живыми аккумуляторами. Существами, или скорее, биомагическими образованиями, впитавшими в себя ману из чего-то в этой пещере. Может быть они впитывали её из воздуха столетиями? Или из камня? Из воды, что сочилась по стенам? Или из чего-то ещё, более глубокого?

Рисковать и пробовать на вкус что-то незнакомое в подземелье, полном троллей, гоблинов и другой нечисти, было верхом глупости. Пускай и было любопытно: а что будет? Однако я не настолько сумасшедший, потому попробовал кое-что другое: снял с правой руки перчатку, обнажив пальцы, на которых сверкали металлом и камнями мои перстни. Осторожно, как бы боясь спугнуть дух внутри гриба, я положил ладонь на его шляпку, стараясь не просто касаться её, а как бы «охватить» её духовное естество. Затем я попытался сделать то, что делал сотни раз с «кольчугой» и «пирамидкой»: мягко, но настойчиво потянуть на себя поток маны, направить его по руке в свое тело.

Эффект же был совершенно иным. В отличие от послушного, почти текучего потока из зачарованных бронзовых предметов, мана гриба оказала сопротивление. Она не хотела покидать свою оболочку. Она была… вязкой и густой: будто тяжёлый, холодный мёд, застывший в сосуде с узким горлышком. Я чувствовал её мощное, концентрированное, странно «спящее» присутствие, но вытягивать её приходилось с усилием, почти физическим напряжением.

Однако процесс все же пошёл, но мучительно медленно. Синее свечение гриба под моей ладонью начало тускнеть. Я ощущал, как тягучие, холодные струйки энергии ползут по моей коже, вливаются в запястье, поднимаются по предплечью. Ощущение было странным: не боль, но сильный, непривычный холод, за которым, однако, следовала волна тепла, когда мана, наконец, достигала центра тела, словно ассимилировалась (переваривалась) и растекалась по каналам. Часть её устремилась к опустошенной «кольчуге», и я почувствовал, как та начинает жадно впитывать её, как сухая губка.