Утро. Я сидел за грубым, но добротным дубовым столом в нашей горнице, допивая вторую кружку травяного настоя, заканчивая вой завтрак, когда со двора донёсся приглушённый расстоянием, но отчётливый говор и стук копыт. Аня, хлопотавшая у печи, первой выглянула в окно, приподняв занавеску, что когда-то купила в городе вместе с Сергеем.

— Яр, там гости, — сказала она, и в голосе её послышалось лёгкое удивление. — Те самые авантюристы… Добрыня, Варвара и этот, как его… Глеб.

Я отставил кружку и поднялся, ощущая, как внутри шевельнулось любопытство. Я помнил их, конечно: команда бронзового ранга, что взяла заказ на зачистку гоблинского логова у хутора. Последний раз мы общались, когда те убегали от толпы кровожадных остроухих, пытаясь спасти себя и своих опасно раненых товарищей, кроме Вари, она осталась с нами чуть подольше. Их молодой лидер не впечатлил меня своей осторожностью и профессионализмом в прошлый раз, и наши взаимоотношения с ним оставались, наверное, скорее прохладными.

Я кивнул сам себе, вышел на крыльцо и жестом пригласил их входить, стараясь, чтобы голос звучал приветливо, хоть и сохраняя дистанцию.

— Заходите, гости дорогие. Прошу в дом. У нас, правда, не хоромы, но чаем напоим, чем богаты, как говорится.

Добрыня, широкоплечий и коренастый мужчина с секирой за спиной и вечной, добродушной усмешкой в прокуренных усах, первым шагнул вперёд и, перешагнув порог, отвесил мне короткий, уважительный поклон.

— Здорово, хозяин! — прогудел он, сверкнув хитрыми глазами, обводя взглядом свежий сруб нашей бани. — Вижу, обживаетесь потихоньку. Дай бог вам добра да лада!

Он был как всегда весел и приветлив: из тех людей, чья улыбка кажется искренней, а мотивы добродушными, даже когда он просто входит в комнату. За ним, чуть помедлив, переступила порог Варвара: девушка-арбалетчица, тонкая, как тростинка, с длинной косой тёмных волос и цепким взглядом серо-зелёных глаз. Она, в отличие от Добрыни, была немногословна, но, когда наши взгляды встретились, она позволила себе едва заметную, но вполне искреннюю улыбку, короткий кивок, означавший, что она рада нас видеть.

И только Глеб вошёл сильно понурым и последним: молодой мечник и их лидер. Сегодня на нём не было его обычной брони, лишь простая, но добротная дорожная рубаха, подпоясанная кожаным ремнём. Движения его были скованными, а взгляд — избегающим моего и особенно моей сестры. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке, и от прежней, чуть заносчивой уверенности, не осталось и следа. Он грустно опустился на краешек лавки, которую я указал, даже не потрудившись снять с пояса ножны с мечом, просто поставив их перед собой, точно барьер.

— Прошу к столу, — мягко сказал я, указывая на лавки. — Аня, будь добра, налей нашим гостям чаю. У нас, правда, из угощений только сыр, купленный у соседа вчера, да сушёные лесные ягоды, что сами собирали. Не обессудьте.

Сыр (плотный, солёный, с лёгким запахом копчения) был нарезан на тонкие ломтики и выложен на деревянном блюде. Сушёные ягоды (малина, ежевика, брусника) лежали горкой в глиняной плошке, распространяя кисловато-сладкий, терпкий аромат, если добавить их в чай (скорее травяной отвар). Аня, ловко орудуя заварником, разлила по кружкам дымящийся, душистый навар — смесь иван-чая, мяты и липового цвета.

— Варенье вишнёвое есть, — добавила она, ставя на стол ещё одну плошку, тёмно-рубиновую, с крупными, размякшими ягодами. — В зиму ещё соседка варила.

Во время чаепития завязался разговор. Добрыня, не дожидаясь расспросов, с присущим ему артистизмом принялся рассказывать, как они разгромили логово остроухих. Он живописал всё в ярких, почти былинных красках: как они выследили банду по кровавому следу, как пробивались через заросли колючего кустарника и узкие, тесные коридоры, как нашли логово, центральный шатер, заваленный костями и воняющий гнилью. Он рассказывал, как пробивал гоблинские щиты своей секирой, как его стальной друг, казалось, пел в воздухе.

Но главным событием стала его личная схватка с вожаком — здоровенным зелёнокожим, носившим вместо шлема череп огромного кабана с торчащими в стороны клыками. Именно его Добрыня лично зарубил, разрубив черепушку чуть ли не до пояса, отомстив за покалеченных Данилу и Мирона.

— Так ему и надо, твари поганой! — воскликнул он, стукнув кружкой об стол, аж навар плеснулся. — Чтоб неповадно было людей трогать! Мы их, считай, под корень извели. Глядищл, ещё пару таких вылазок и в лесу ни одного гоблина не останется!

Мы с Аней переглянулись. Мы оба знали, что это был не настоящий их главарь. Но мы промолчали, вежливо покивав. Пусть Добрыня тешит своё самолюбие. В конце концов, зачистка леса от гоблинов была нашим общим успехом.

Вскоре рассказ бугая иссяк, он нахваливал их боевые подвиги, но с каждым упоминанием о битве и успехе, взгляд молодого мечника становился всё тяжелее. Мужчина с секирой замолк и, понимающе вздохнув, покосился на Варвару. Варя, ни слова не говоря, коротко, но ощутимо ткнула локтем Глеба в бок.

Глеб вздрогнул, словно очнувшись от глубоких, нерадостных дум. Он медленно поднял голову, впервые за всё время встретившись со мной взглядом. В его глазах, молодых и ещё не утративших юношеского блеска, плескалась горькая смесь вины и неуверенности. Он резко, будто приняв какое-то важное решение, встал из-за стола и сделал глубокий, почтительный поклон: настолько низкий, насколько позволяла его спина.

— Я… Яр, Аня, — начал он, и голос его прозвучал хрипло, с трудом пробиваясь сквозь спазм в горле. — Я… я пришёл извиниться: за своё поведение, за те решения, что я принял тогда в лесу. Они были опрометчивыми. Я повёл себя как хвастливый мальчишка, а не как лидер группы авантюристов. Я… я должен был прислушаться к своим товарищам, не спешить и не бежать сломя голову куда попало, не подвергать всех опасности. Простите меня, если сможете.

Повисло безмолвие. Я медленно кивнул, принимая его извинения. Я не держал на него зла, скорее, в тот момент это была просто обида на глупость, свойственную многим молодым людям. Аня же промолчала, её лицо оставалось бесстрастным: она приняла его слова, но я видел по её плотно сжатым губам и напряжённым плечам, что своего мнения о нём она не изменила. Простить — да, забыть — вряд ли.

Добрыня Волков, видя, что напряжённая сцена затягивается, крякнул и широким, дружеским жестом усадил своего юного капитана обратно на лавку, хлопнув его по плечу так, что тот аж пригнулся.

— Всё, всё, Глеб, успокойся. Сказал — и ладно. Дело прошлое, — прогудел он, а затем, обращаясь ко мне, добавил: — Мы ещё и за Мирона с Данилой прощения просим: они всё ещё на реабилитации в Аргонисе, у знахаря. Раны тяжелые были, но идут на поправку, дают слово, что скоро будут в строю. Вы уж не держите на нас зла за то, что подвергли вас, своих заказчиков опасности: дурная вышла оказия. И огромное спасибо, что прикрыли наши спины.

Я кивнул, принимая и это. Затем, повинуясь внезапному, острому любопытству, от которого я не смог удержаться, я прямо посмотрел на верзилу, а затем перевёл взгляд на девушку в капюшоне. Вопрос родился сам собой, сорвавшись с языка раньше, чем я успел его обдумать:

— Добрыня, Варвара… Я давно хотел спросить. Вы, как я погляжу, опытные, умелые бойцы. Варя, ты — меткий стрелок, опытный следопыт. Добрыня — воин, который, чувствуется, повидал всякого. Почему вы служите под началом такого юного, неопытного мечника, как Глеб? Что заставляет вас идти за ним?

Мужчина с секирой немного замялся, почесав затылок. Варвара сдвинула брови, явно собираясь ответить что-то резкое, и не защищая честь своего капитана, а скорее наоборот. Но её перебил сам Глеб, он поднял голову, и в его глазах промелькнула горькая усмешка:

— Всё из-за моей фамилии, Яр, — тихо сказал он. — А точнее, из-за моего отца. Вальтера Каменного. Я его старший сын — Глеб Каменный.

Фамилия была мне знакома, хоть и смутно, откуда-то из глубин памяти. Каменные, и нет, это не та же, что у Бориса Каменева — авантюриста железного ранга.