— Шорох, — выдохнул он шёпотом. — Впереди. За большим пнем. Не птица.

Все мгновенно застыли. Я невольно сжал рукоять «Клинка Ангбера», чувствуя, как по моим ладоням пробегают мурашки. Аня медленно, очень медленно прислонилась к стволу толстой сосны и выглянула из-за него.

Впереди, метрах в двадцати лесная чаща немного расступалась. Там, среди корней огромной вывороченной бурей ели чернело что-то вроде низкого естественного навеса из сплетённых ветвей и папоротников. И у самого входа в это импровизированное укрытие, прислонившись к обломанному серому пню, сидело существо: оно было невысоким, чуть выше пояса взрослого человека, но тщедушным с кривыми тонкими ногами и длинными руками. Кожа цвета грязной заплесневелой глины, покрытая редкими щетинистыми волосами. Большая уродливая голова с приплюснутым носом, широким безгубым ртом, усеянным мелкими острыми зубками, и маленькими глубоко посаженными глазками-бусинками, которые беспокойно блестели в полутьме. В одной костлявой руке оно сжимало короткую, грубо обтёсанную дубину, в другой — небольшой щиток из толстой коры какого-то дерева.

Вечерний лес, западнее хутора Громова. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь кроны, уже начинал редеть: день клонился к вечеру. Воздух был густым от запаха прелых листьев, древесной коры и чего-то едкого, что тянуло от гоблинского лагеря впереди. Я стоял за широким стволом дуба, прижавшись спиной к шершавой коре, и наблюдал. Рядом, буквально в паре шагов, притаилась Аня: её дыхание было ровным, но я чувствовал напряжение в её плечах. Мы оба молчали.

Впереди, метрах в двадцати, на небольшой прогалине виднелась жалкая конструкция из кривых веток, грязной шкуры и мха — гоблинский шалаш. Он был кособоким, словно его возводили наспех и в темноте. Перед входом, присев на корточки и держа в руках дубину и примитивный щит, сидел гоблин-часовой. Он был тощим сутулым и с бледно-зелёной кожей, покрытой грязью и ссадинами. Одежды на нём практически не было: только лохмотья и тряпья на бёдрах, да и те были так изорваны, что больше напоминали верёвочные обвязки. Его уши, длинные и заострённые, будто нервно подёргивались, ловя звуки леса. Он что-то тихо бормотал себе под нос на своём гортанном языке, переминался с ноги на ногу и косился то в одну, то в другую сторону.

Команда авантюристов подошла бесшумно. Добрыня, массивный как каменный столб, замер у ствола справа от меня, его секира была поднята и готова к активным действиям. Данила с копьём присел ниже, почти вжавшись в землю, его взгляд был сосредоточен и холоден. Мирон, самый молодой, держал в руках пращу и уже закладывал в неё гладкий камень размером с куриное яйцо. Варвара же… Варвару я потерял из виду секунд десять назад. Она просто растворилась в лесу, словно тень.

И вот тогда к Ане пригнувшись подкатил лидер их команды. Он шёл осторожно, но в его движениях читалась не как опытная скрытность, а скорее, как какая-то нарочитая и плавность, словно он хотел произвести впечатление и позировал перед съемочной группой в кустах. Правая рука его лежала на рукояти меча, что был ещё в ножнах: пальцы обхватывали эфес уверенно, почти любовно. Он слегка наклонил голову, приблизившись к моей сестре почти вплотную, так, что я услышал тихий шелест его дыхания: глеб явно не оставил попыток флиртовать с ней, даже несмотря на обстановку вокруг.

— Красиво, правда? — прошептал он ей почти на ухо какую-то несуразицу, кивая в сторону лагеря. — Один шалаш, один дурак с палками: это будет быстро.

Аня даже не повернула головы, только её челюсть слегка сжалась, и я заметил, как она чуть отодвинулась от него. На её лице мелькнуло что-то среднее между шоком и брезгливостью: словно она только что наступила босой ногой в навоз. Взгляд её оставался направлен вперёд, на гоблина, но в уголках губ появилась едва заметная складка презрения. Она молчала, не говорила ни слова, но весь её вид кричал: «Отвали».

Глеб этого либо не заметил, либо проигнорировал: он выпрямился, расправил плечи, пригладил свои светло-русые, чуть вьющиеся волосы, убирая их назад ладонью. Затем, словно петух на току, расправил грудь, подмигнул Ане с самодовольной улыбкой и просто вышел на открытое пространство.

Он не крался, не пытался подобраться незаметно: нет, он вытащил меч из ножен (сталь слегка зазвенела в вечерней тишине) и пошёл вперёд неторопливо, вальяжно, словно прогуливаясь по главной улице Аргониса. Меч он держал в правой руке, слегка отведя в сторону, клинок поблёскивал в косых лучах света. Спина прямая, подбородок приподнят, на лице красовалась довольная, почти блаженная улыбка хищника, который увидел добычу и знает, что она никуда не денется.

Я почувствовал, как Аня напряглась ещё сильнее. Её пальцы сжали лук так, что костяшки побелели. Шок на её лице сменился чем-то более резким: презрением, смешанным с разочарованием. Она явно не ожидала такого идиотизма, я тоже.

Команда авантюристов была вынуждена последовать за своим лидером. Добрыня качнул головой, словно говоря «ну ты даёшь», но тем не менее поднял секиру и двинулся следом, широко расставляя ноги, чтобы не хрустнуть веткой. Данила вздохнул так тихо, что я едва расслышал, и пошёл чуть левее, держа копьё наготове. Мирон замер на месте, его лицо выразило чистое недоумение, но он продолжал держать пращу в руках, готовый к выстрелу.

Варвара, тень где-то позади нас перед тем как двинуться, остановилась на мгновение, повернула голову в сторону Глеба и приложила ладонь к лицу: жест был полон негодования и усталости, словно она сказала: «Господи, ну зачем я с вами связалась».

— Бл*дь… — тихо выдохнула тень где-то позади нас сквозь зубы.

Потом она шагнула в сторону, вбок, влево, в гущу деревьев, и вновь растворилась. Один шаг и её не стало: я видел только лёгкое колыхание листвы, а затем и оно затихло.

Однако гоблин-часовой не сразу заметил опасность. Он продолжал ковырять землю одной из палок, бормотать что-то себе под нос, и только когда Глеб подошёл метров на десять, зелёнокожий дёрнулся, поднял голову и замер: его маленькие, жёлтые, налитые кровью глаза расширились, уши встали торчком, рот приоткрылся, обнажив кривые, гнилые зубы. Даже этот монстр был в шоке от наглости человека впереди него.

Глеб подошёл ещё ближе: слишком быстро, слишком уверенно, слишком неожиданно для бедняги. Гоблин даже не успел толком среагировать: он только вскинул свои жалкие палки и гортанно гекнул что-то на своём языке — «Гак! Гак-гак!» — короткий, испуганный крик, предупреждение для своих, но крик обречено оборвался на полувздохе.

Мечник шагнул вперёд, развернул корпус и нанёс удар: движение было резким, почти небрежным, он даже не вложил в него всю силу, просто выставил меч вперёд, используя инерцию своего быстрого шага. Клинок вошёл в грудь гоблина с глухим хрустом, пробив рёбра и мягкую ткань. Зелёнокожий дёрнулся, его глаза вылезли из орбит, из горла вырвался булькающий хрип: кровь (тёмная, почти чёрная) брызнула на траву. Кора с дубинкой выпали из его рук, он попытался схватиться за клинок, но пальцы соскользнули по стали, оставив на ней красные полосы. Глеб выдернул меч одним движением, и гоблин упал на землю, немного подёргиваясь в конвульсиях.

Но звуки были услышаны, из шалаша донеслось громкое, гортанное завывание: «Гррр-ак! Гррр-ак!» — несколько голосов разом. Ткань на входе дёрнулась, раздался топот ног. С другой стороны прогалины, метрах в пятнадцати от шалаша, из кустов выскочил ещё один гоблин: такой же тощий, с дубиной в руках, его лицо было перекошено от страха и ярости одновременно. Он закричал что-то пронзительное и бросился вперёд, размахивая дубиной.

Он не пробежал и трёх шагов. Из тени деревьев слева от него мелькнуло что-то тонкое и быстрое — отравленный медный арбалетный болт. Он вошёл ему в шею сбоку, чуть ниже уха, с таким звуком, словно кто-то ткнул палкой в мокрую глину. Гоблин захрипел, схватился за горло, его шаги сбились, он споткнулся и рухнул лицом вперёд, дёргаясь и булькая что-то себе и нам напоследок. Через несколько секунд его движения и проклятия прекратились.