И тут снова сработала магия Аниного воззвания к зверьку. Она не стала настаивать, не пыталась поднести миску к его морде. Девушка просто села рядом с клеткой на пол, поджав ноги, и начала говорить: тихим, монотонным и убаюкивающим голосом она рассказывала ему… да ничего особенного. О погоде, о том, какая мягкая подстилка у него скоро будет, о том, как хорошо быть сытым и тёплым. Её голос тек, как ручей, смывая остатки страха. И он, этот дикий детёныш мифического существа, будто поддался этой заботливой, почти материнской энергии. Медленно, неуверенно он подполз к миске. Опустил морду. Розовый язычок лизнул белое молоко. Потом ещё. И начал лакать. Сначала осторожно, потом всё увереннее и даже жадно.

Он выпил, может быть, треть миски. Потом, словно потратив на этот подвиг все свои крошечные силы, отполз обратно на свою подстилку, облизнулся и, глядя на Аню уже без тени недоверия, медленно закрыл глаза. Его дыхание стало глубже и ровнее. Он провалился в сон: настоящий, исцеляющий сон, а не полуобморочное забытьё.

Мы все выдохнули. Знак был более чем хороший.

Сестра сидела на полу ещё немного, не шевелясь, лишь наблюдая за спящим зверьком. Её лицо в мягком свете, падающем из окна, было задумчивым и размягчённым, таким, каким я его редко видел. В её глазах плавала та самая «грусть»: смесь жалости, печали за погибшего родителя и хрупкой надежды за этого малыша. Потом, будто внутренний пружинный механизм щёлкнул где-то внутри, и она резко встала. Поднялась так быстро, что даже складки её юбки мягко шлёпнулись. Она ударила себя ладонями по щекам: хлоп-хлоп. Это был ритуал, способ отогнать нахлынувшую слабость и лишние, отвлекающие чувства.

— Так, — сказала она твёрдо, и её голос вновь приобрёл привычные командные, чёткие нотки. — Не время думать о грустном. От нас теперь мало что зависит. Выживет — выживет, нет — мы сделали всё, что могли. Мы не боги, чтобы командовать жизнью и смертью.

Она говорила это больше для себя, чем для нас, отдавая приказ самой себе взять себя в руки. Затем её взгляд, острый и сфокусированный, перескочил на мою сумку, стоявшую у стены, где лежали драгоценные синие грибы: «Лунная печаль».

— У меня всё ещё есть важное дело. Эти грибы, — она ткнула указательным пальцем в сторону сумки, словно пригвождая её к месту, — придут в негодность уже завтра. Исчезнет их магия, испарится та сила, что светится в них сейчас. Пора варить зелье. А ингредиенты ещё не все в наличии.

Она замерла на секунду, её мозг работал с почти что слышимой скоростью, перебирая страницы прочитанных книг, рецепты, которые она изучала. Ей были нужны красные мухоморы для базового надёжного рецепта зелья, который она знала. В идеале, конечно, для более мощного и долговременного варианта требовались ещё пантерный мухомор (с серовато-коричневой, как бы припудренной шляпкой) и королевский (огромный, оранжево-красный), но их в нашем ближнем лесу мы никогда не наблюдали. Где-то в глубинах, наверное, они росли, но искать их сейчас будет слишком опрометчиво. Красного же мухомора, с его яркой шляпкой в белых хлопьях — этих поганок в окрестных сосновых и смешанных лесах было предостаточно. К мухоморам, согласно рецепту, нужны были ещё листья сныти обыкновенной: хорошо, что мы собрали их сегодня рано утром, целую берестяную коробку молодых, нежных листочков с лёгким огуречным запахом. Но нужно было ещё кое-что: пара обычных лесных трав для стабилизации и смягчения действия ядовитых компонентов мухомора.

Она быстро сориентировалась, отдав приказ:

— Сергей, срочно в лес: нужны красные мухоморы, штук пять-шесть, не старые, не червивые. И мята лесная, если найдёшь, и зверобой. Ты знаешь, как выглядят?

Серый Коготь, стоявший в дверном проёме, кивнул. Он не был профессиональным травником, но базовые грибы и наиболее распространённые, заметные травы знал — это знание было частью выживания в лесу для любого, кто в нём жил. Его кивок был коротким и уверенным.

— И будь осторожен, несмотря на то что острог гоблинов разгромлен, мало ли что ещё бродит среди деревьев.

Сергей не стал ничего отвечать. Он просто развернулся и бесшумно выскользнул за дверь. Он побежал лёгкой волчьей рысью, экономящей силы на длинной дистанции.

Аня выдохнула, окинув взглядом кухню.

— Остальное у меня тут есть, — пробормотала она, уже открывая сундук, где хранились глиняные горшки, ступка с пестиком, небольшой медный котёл и прочий кухонный скарб. — И сныть есть. Остальное — на Сергее. Яр, Гракх…

Она посмотрела на нас. Мне же с Гракхом в её алхимическом процессе делать было, по сути, нечего. Мы могли бы помогать с дровами, водой, но основную, тонкую работу она должна была делать сама. Мы же больше будем толпиться и мешаться. Однако сидеть сложа руки, просто ждать, когда вернётся Сергей, когда сварится зелье, когда лисёнок либо поправится, либо нет: этого я не мог. Моё сознание, отгоревшее от адреналина боя, требовало новой задачи, нового дела.

— Я пойду в кузню, — сказал я. — У меня есть… одна идея. Её нужно проверить.

Аня лишь кивнула, уже погружаясь в подготовку: она выкладывала на стол чистые тряпицы, проверяла остроту маленького ножа для чистки и нарезки грибов, ставила на свободную плиту чугунок с водой, чтобы та нагревалась.

Людоящер, понимая, что здесь его присутствие излишне, развернулся и пошёл за мной.

Кузня «Алая Подкова» встретила нас прохладным, каменным безмолвием.

Идея, которая пришла мне в голову, была простой и практичной: сделать ошейник для нашего маленького лисенка. Не для красоты и не для того, чтобы обозначить его как собственность. Нет. Ошейник должен был стать носителем метки: печати, которая могла бы помочь ему, поддержать его ослабевший организм в борьбе за жизнь. Мой дар (метка, усиливающая материю) работал с абстрактными понятиями. «+к здоровью» — что это такое в физическом плане? Усиление жизненных сил, сопротивляемости болезням, скорости регенерации? Я до конца не понимал, но знал, что это работает. Свитер Ани добавлял защиту, кольчуга — ману, а ожерелье мамы спасло ей жизнь. Почему бы ошейнику не сработать аналогично?

Камень для вставки мне тут был даже не нужен: я не планировал делать сложный артефакт на продолжительный период времени. Мне нужен был простой, но качественно сделанный бронзовый обруч, который я мог бы зачаровать. Даже если он окажется великоват для тонкой шеи детёныша сейчас — не страшно. Главное, чтобы он сделал своё дело. А подогнать по размеру или сделать новый позже — не проблема.

Пока Гракх, молча и эффективно, принялся растоплять одну из печей, я принялся за подготовку.

У меня были инструменты для начинающих ювелиров, купленные у полульва лигура на рынке Аргониса. Нехитрая, но добротная шкатулка с деревянными ручками. Я открыл её. Внутри, аккуратно разложенные в углублениях, лежали: ручная дрель с набором тонких свёрл (кости животных, закалённая сталь), маленькие напильники разной зернистости, пара ложечек-ложечников для литья, щипцы для горячего металла, проволочки для оплетения. Для моей задачи (создания миниатюрного и простого шарнирного ошейника с застёжкой) этого было более чем достаточно.

Я не стал делать сложную восковую модель. Вместо этого я взял два деревянных брусочка из твёрдого клёна, тщательно выровнял их грани и проделал в них пазы, чтобы создать простейшую разъёмную форму для литья плоской полоски металла. Ширину я прикинул на глаз (примерно в половину мизинца, толщину) как два сложенных медяка. Длину — сантиметров двадцать, с запасом.

Тем временем печь, благодаря стараниям Гракха, уже гудела ровным жаром. Вишнёвое пламя лизало свод. Я отмерил нужное количество меди и олова из наших запасов, ориентируясь на стандартный состав бронзы. Металл пошёл в маленький, глиняный тигель, который я установил в печь с помощью длинных клещей.

Ожидание, пока металл расплавится в однородную, сверкающую жидкость цвета жидкого мёда, заняло не так много времени. Я следил за процессом, время от времени помешивая расплав деревянной палочкой, чтобы выгнать возможные шлаки. Когда поверхность стала зеркальной и чистой, без ряби, я аккуратно извлек тигель. Жар бил в лицо волнами. Гракх, стоя рядом, даже не моргнул — его чешуйчатая кожа и естественная устойчивость к высоким температурам делали его идеальным помощником в таких делах.