Я пошёл увереннее, почти прямо, лишь иногда огибая особенно крупные деревья или болотистые ложбинки. Через где-то пол часа или час усталость уже накатывала с новой силой. Теперь, когда адреналин почти полностью ушёл, меня гнал вперёд вид знакомых ориентиров: вот вроде тот самый ручей, который петлял северо-западнее хутора и после уходил в лес; вот старая, кривая сосна с обломанной верхушкой, что я также видел вчера вначале нашего путешествия; вот огромный валун, поросший лишайником, который я видел где-то тогда же.

И вот, наконец, лесная стена передо мной расступилась окончательно. Я вышел на широкую, солнечную опушку. Не прямо перед своим забором, как я надеялся, но почти. Оглядевшись, сердце ёкнуло от облегчения: в трёхстах, может, в трёхстах пятидесяти метрах по прямой, за редкой полосой молодого березняка и зарослями иван-чая, алеющего розовыми соцветиями, я увидел знакомые очертания. Низкий забор из заострённых кольев, дощатую крышу моего нового дома, с которой ещё поднимался лёгкий утренний дымок из печной трубы, тёмный прямоугольник открытых ворот в кузницу.

Дом, моё место, безопасность…

«Ох, наша девочка-фелид явно будет недовольна…»

Последнее, недолгое расстояние мои ноги преодолевали с большим трудом. Я опёрся руками на колени, пытаясь перевести дух. Даже пара перстней, подпитывавших выносливость, похоже больше лишь увеличивали её максимальный запас и не могли компенсировать моё тотальное истощение: они лишь не давали мне рухнуть тут же, на лесной опушке. Я выпрямился, сделал глубокий вдох и двинулся вперёд, словно делая последний рывок от последнего подхода, последнего упражнения в тренажерном зале, почти не глядя под ноги, устремив взгляд только на цель.

Тело мое ныло единой, сплошной болью: мышцы горели от непривычного напряжения, суставы скрипели, в висках пульсировала усталость. Последние метры слились в туманное мелькание берёзовых стволов, колючих веток малины и запаха печного дыма. Я уже почти вышел из березняка на расчищенную полосу перед хутором, уже увидел детали: фигуры у дома…

И тут силы окончательно оставили меня. Ноги подкосились, будто у них выбили опору. Мир накренился и поплыл. Я попытался ухватиться за ствол березы, но пальцы скользнули по гладкой коре. Земля стремительно приближалась.

Последнее, что запечатлело моё сознание перед тем, как погрузиться в непроглядную чёрную пустоту, было чёткое, словно вырезанное на утреннем свету, изображение: вполоборота ко мне, замер Сергей — серый волколюд. Его уши были торчком, видимо среагировав на моё появление у опушки. Он первый заметил меня и что-то кричал остальным. Рядом с ним, у порога дома, возле сложенных поленьев, стоял массивный, темно-зелёный силуэт Гракха. И затем, между ними появилась она. Её лицо, в лучах восходящего (пусть и искусственного) солнца, было бледным, а глаза широко раскрытыми. Её губы уже начали складываться в крик моего имени. Девушка сделала первый стремительный шаг в мою сторону. А потом наступила тихая и бездонная темнота.

Я проснулся не сразу. Сознание возвращалось долго и мучительно, как сквозь толщу плотного, вязкого сиропа. Сначала я лишь ощутил, что лежу. Не на земле, не на холодном камне, а на чём-то мягком и ровном: постели, моей постели. Это осознание пришло ещё до того, как я открыл глаза, и было настолько всеобъемлюще, настолько драгоценно, что я задержал дыхание, боясь спугнуть иллюзию.

Затем вступили в дело чувства: я ощутил знакомое прикосновение грубой, но чистой льняной простыни под щекой, тепло от одеяла, набитого овечьей шерстью. Тяжёлая дремота, которая цепко держала все мои конечности, приковывая к матрацу, словно свинцовыми гирями. Во рту стоял неприятный, сухой, горьковатый привкус, будто я жевал старые листья подорожника. Голова была тяжёлой и чумной, мысли пытались собраться в кучу, но разбегались, как испуганные тараканы.

Я медленно, преодолевая сопротивление век, открыл глаза.

Свет был неяркий, рассеянный, он падал на бревенчатые стены, на пол из тёсаных досок, на мою простую деревянную кровать. По тому, как ложились длинные, наклонные, но уже не утренние тени я понял, что, скорее всего, на дворе уже где-то середина дня. Возможно, вторая половина. В доме стояла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием внизу дома и ровным, мелодичным мурлыканьем.

Повернув голову, моя шея заныла протестующе, и я увидел её. Десятилетняя девочка-кэтфолк, наша фелид, лежала сбоку внизу, уморившись свернувшись в плотный, пушистый калачик прямо поверх одеяла, в районе моих ног. Её чёрная, как смоль, шерстка отливала синевой в косых лучах света. Кончик пушистого хвоста лежал у неё на носу. Длинные, чёрные ушки с острыми кисточками периодически подрагивали, уловляя звуки сна или домашней суеты за дверью.

Стоило мне, наконец, полностью открыть глаза и сделать неуверенное движение, потягиваясь, как эти самые уши резко дёрнулись и навострились. Её мурлыканье оборвалось. Янтарно-золотые, кошачьи глаза с вертикальными зрачками медленно открылись, уставившись прямо на меня. В них не было сонливости, алишь мгновенная, животная настороженность, которая сменилась явным и не скрываемым недовольством.

Она аккуратно развернулась, села на кровати, выпрямив спину. Её хвост нервно задвигался из стороны в сторону, хлеща по одеялу.

— Ти опьать это сдьэлать, — произнесла она своим особым, искажённым голоском, где шипящие звучали мягко и странно. — Я тут дэзала, здала. А ти спись и спись. Пльохой.

Она фыркнула, совсем как раздражённая и гордая кошка резким выдохом через нос и прежде, чем я успел что-то промямлить в ответ или протянуть к ней руку (которая отзывалась ломотой во всех суставах), она ловко спрыгнула с кровати. Её маленькие босые ступни бесшумно шлёпнули по полу. Она метнулась к двери, обернувшись на пороге, чтобы бросить последний колючий взгляд и исчезла, проскользнув в щель подобно чёрной тени. После неё на одеяле осталось лишь несколько длинных, чёрных, тонких волосков с её макушки и хвоста, сверкавших на свету.

Я глупо смотрел на пустое место, где она только что была, пытаясь осмыслить этот странный, кошачий укор. «Опять это сделал»: быть может, в её простой, прямой логике это, наверное, и вправду выглядело как каприз или глупая игра со стороны большого, неуклюжего хозяина. Или она понимала гораздо больше, чем казалось? В любом случае, быть может, эта девочка просто сильно беспокоилась за меня, однако не умеет правильно выражать свои эмоции.

Размышления прервал быстрый топот по лестнице, ведущей на второй этаж. Дверь в мою комнату распахнулась, и на пороге застыла Аня. Её каштановые волосы, обычно аккуратно заплетённые в косу, были слегка растрёпаны, на щеках играл яркий румянец: то ли от быстрого подъёма, то ли от волнения. Но больше всего меня поразили её глаза: широко распахнутые, сияющие влажным слёзным блеском.

— Яр! — её голос сорвался на полувозглас/полушепот.

В следующее мгновение, она влетела в комнату, словно ураган, и, не раздумывая, бросилась ко мне, обвивая мою шею руками. Её объятие было крепким, почти болезненным и дрожащим.

— Ты проснулся! Наконец-то, наконец-то проснулся… — она говорила, уткнувшись лицом мне в плечо, и я почувствовал, как её тело слегка вздрагивает.

Я машинально приобнял её за спину, похлопал по лопаткам, пытаясь успокоить. Её волосы пахли дымом, травами, хлебом и чем-то еще: простым, домашним. Этот запах, её тёплое, живое присутствие были лучшим лекарством от кошмаров, которые, как я уже смутно припоминал, посещали меня во сне.

— Всё хорошо, Аня, всё в порядке, — пробормотал я, голос мой звучал хрипло и непривычно тихо. — Я дома.

Она отстранилась, вытерла тыльной стороной ладони глаза, оставив на щеке мокрый след, и попыталась улыбнуться. Улыбка получилась кривоватой, но искренней.

— Конечно, дома. Где же ещё? — и недовольно ударила меня по плечу, напомнив мне только недавно убежавшую кошкодевочку.