Судя по яростной жестикуляции и крикам, он приказывал всем в спешке собирать вещи. Рабы, дрожа, начали хватать какие-то узелки, свёртки. Видимо, он намеревался отступить ещё глубже в лес, в самую чащобу, подальше от нашего хутора, со скудными остатками своих подчинённых. Искать новое место, новых рабов, возможно, вынашивать планы по своей мести.

Однако мы не собирались дать этому случиться.

Я кивнул Ане. Она уже давно выбрала позицию, затаившись за толстым стволом сосны на противоположном от нас краю поляны. Её лук был уже был натянут.

Она выждала момент, когда шаман, отчитав рабов, отвернулся, чтобы что-то схватить из груды вещей. Его бок был обращён к ней.

Вжух!

Звук выстрела лука был резким и сухим. Снаряд Ани пробил колдуну бок, чуть ниже рёбер. На сей раз, она не стала рисковать, пытаясь удачно попасть по голове или в шею подвижной цели. Она выбрала верный, гарантированный удар по центру массы. Наконечник вошёл глубоко, на добрых три пальца. Шаман взревел от боли и шока, споткнулся и упал на колени, судорожно схватившись за торчащий из его тела древко.

Да, стрела не вошла глубоко, рана даже не была смертельна. Но он и так явно был выжат и лишен сил после двух сложных заклинаний и бегства. А стрела в боку, причиняющая боль с каждым движением, уж точно не способствовала бы его концентрации на произнесении новых, сложных заклинаний.

В этот момент мы с Сергеем ворвались в центр лагеря. Не с криком, а в тишине, стремительно и смертоносно, как серая и рыжая тени.

Я направился к шаману. Сергей, с позаимствованным гоблинским копьём в одной руке и «Примулой» в другой, метнулся к двум рабам. Те, увидев мчащегося на них волкочеловека с оскалом, в ужасе бросили свои узелки и попытались бежать в разные стороны. Сергею хватило всего нескольких движений: короткий, точный бросок копья в спину первому (тот рухнул, не издав звука), второго он догнал двумя прыжками и ударил «Примулой» по основанию черепа сзади (этот сложился как тряпичная кукла).

Раненый копейщик, увидев резню, инстинктивно бросился бежать. Он побежал не в чащу, а вдоль склона оврага, надеясь, видимо, спуститься туда. Остроухий сделал всего несколько шагов, когда в его спину, между лопаток, прилетела вторая стрела моей сестры. На сей раз удар был сокрушительным: копейщик качнулся вперёд, сделал ещё пару шагов и рухнул лицом в грязь, замертво. Древко торчало из его спины, как флаг на завоёванной территории.

Я же медленно подошёл к шаману. Он сидел на земле, на одном колене, скрючившись. Одна рука бессильно упиралась в землю, другая судорожно сжимала древко стрелы в своём боку. Его тёмное лицо было бледным от боли и усталости, глаза, полные ненависти и страха, смотрели на меня снизу-вверх. Из его рта сочилась тёмная, почти чёрная кровь. Он что-то произнёс, захрипев на своём гортанном языке. Судя по интонации, это были проклятия, что-то обидное в мою сторону или, возможно, угрозы. Но мне было всё равно. Я не знал его языка, да и не хотел знать. Слова ничего не значили.

Он увидел лишь стремящийся к его шее клинок Агнбера в ответ.

Раз уж мы оказались здесь, грех было не обыскать этот небольшой и наспех построенный лагерь из трёх шалашей. Уши брать мы не стали.

Я остановился над первым телом, посмотрел на остроконечные, неприятно бледные изнутри ушные раковины гоблина. Нет, это была мелочь, с которой не хотелось особо возиться. Представь себе: принести в Гильдию авантюристов пару-тройку десятков отрезанных ушей в мешочке. Лишние вопросы, лишние внимание. Были бы мы сами «солдатами удачи»: профессиональными искателями приключений, живущими репутацией и доказательствами — тогда да. Ради дополнительной строчки в записях, для более быстрого роста рейтинга с дерева до бронзы, с бронзы к железу, можно было бы и отрезать эти острые, зелено-серые ушные раковины: предъявить, получить запись в журнале и свои медяки.

А так, зачем? Больше возни, и всего за где-то тридцать медяков. Я прикинул в уме: для авантюриста бронзового ранга, живущего в таверне и чья экипировка состоит из поношенной кожаной брони и пары затупленных клинков — это весомая сумма. На месяц скромной жизни хватит. Для обычного крестьянина с малого, бедного осколка, где урожаи скудны, а налоги высоки — это может быть даже полноценный месячный заработок всей семьи. Для ремесленника из того же мира, той же Зорени, вроде моего отца в молодые годы, когда он только лишь начинал — быть может, недельный.

Тридцать медных кружочков. Я представил их стопку. Это где-то тридцать килограммовых буханок того самого дешёвого хлеба: крестьянского хлеба. Или как его чаще называли, без лишнего пафоса — хлеб бедняков, либо вынужденный, суррогатный хлеб, который пекут не от хорошей жизни. Он делался не из чистой пшеничной или ржаной муки. Там, как правило, не было ни яиц, ни молока, ни масла, ни закваски. Это была лишь густая, липкая смесь воды, любых отрубей, и того, что было под рукой: перемолотых желудей, вымоченных и высушенных, картофельных очистков, сушёной лебеды, кореньев лопуха. Может быть, остатков второсортной муки, которая залежалась где-то и уже начала горчить. А в самые голодные годы и опилок лиственных пород, предварительно вываренных, чтобы казалось не так ядовито. Шутки-шутками, но такая буханка, тёмная, тяжёлая, будто саманный кирпич, могла реально прокормить целую семью из пяти человек, точнее не дать умереть с голоду.

Однако для нас, для меня, для семьи Громовых сейчас: уже давно нет. Я мысленно ухмыльнулся: лишь за одно моё бронзовое кольцо без камня, то самое, что я отдавал Василию на продажу партией, я мог выручить один, а то и три целых золотых. В одном золотом — сто серебряников, в одном серебрянике — сто медяков. Получается, что моё одно, пусть и паршиво сделанное, колечко равнялось десяткам тысяч тех самых буханок «хлеба бедняков». С иронией подумал:

«Ну что ж, Яр, похоже, ты-таки зажрался, избаловался большими деньгами и магическими артефактами».

Шутка, конечно. Но в каждой шутке…

Отбросив эти мысли, я приступил к делу. Первым-наперво тщательно осмотрел обезглавленное тело гоблина-шамана. Оно лежало в неестественной позе, тёмная, почти чёрная кровь уже перестала сочиться из раны на шее, образуя липкую лужу на сырой земле. Тут я впервые пожалел, что не владею хоть какой-либо базовой магией оценки или хотя бы каким-то пресловутым даром чувствовать магические эманации. Нет, если бы от всего этого фонило, как от магических грибов или моих аккумуляторов с «кольчугой», то да, разумеется. Однако все эти странные предметы, что были на остроухом маге и рядом: пучки перьев (вороньих, совиных, каких-то незнакомых лесных птиц), привязанные к поясу и ожерелью, лоскуты кожи с выведенными углём или кровью примитивными, но зловещими знаками, высушенные лапки мелких зверьков, несколько подвесок из расколотых пополам костяшек и мелких, почерневших от времени черепков. Имели ли они какую-то ценность? Магическую? Ритуальную? Или это был лишь жуткий боевой раскрас и атрибутика, чтобы пугать сородичей? Без специальных знаний и способностей понять было решительно невозможно. Всё это пахло немытой кожей, старым пером, тлением и чем-то ещё: сладковато-горьким, похожим на полынь.

Но одно я знал точно: его посох, тот самый, что валялся в паре шагов, куда он уронил его после обезглавливания. Я поднял его: это был не просто кривой сук, кто-то, вероятно, сам шаман, потратил на него кучу времени. Длина примерно по мой рост. Основа — тёмное, почти чёрное дерево, возможно, морёный дуб или ясень, скрученный и узловатый. На ощупь оно было не просто холодным, а… сырым, неприятным, будто только что вытащенным из тины. На верхушке, перед черепком в виде навершия, было закреплено нечто странное: будто большой, высохший и почерневший гриб-трутовик причудливой формы, напоминающий искажённые лица. Вокруг него были обмотаны пучки травы, лыка и тонкие кости мелких птиц. Само же наведшие в виде черепа, утыканного перьями, внутри глазниц имело пары прикрепленных каких-то полудрагоценных камней. Весь посох был липким на ощупь от какого-то природного смолистого налёта. Держа его в руках, я ощущал лёгкое, едва заметное покалывание в пальцах, слабый холодок, ползущий по предплечью. Не магия в чистом виде, а скорее след., отпечаток. Как запах гнилого болота, въевшийся в дерево. Да, это определённо имело ценность. И как оружие, но и как реагент, как компонент, как материал для алхимиков, изучающих тёмные искусства, может как ценный экспонат для коллекционеров, или даже как доказательство для гильдии. Его я, не раздумывая, взял с собой, аккуратно перевязав кожаным ремнём и приторочив к своему поясу сбоку.