Довольно быстро я почувствовал знакомую пустоту внутри, лёгкую головную боль и нарастающую умственную усталость. Это истощение духа (маны). Я проверил внутренние ощущения: запас моей собственной маны был почти исчерпан, опустошён и «кольчуга», чьи бронзовые кольца под свитером сейчас казались просто холодным безжизненным металлом. Хорошо, что у меня были припасены новые зелья от Ани, созданные как раз для таких случаев.

«Пирамидку» я пока не трогал. Она могла мне ещё серьёзно понадобиться для чего-то более энергоёмкого, да и заряд на ней, судя по моим ощущениям и внешним признакам, был заполнен далеко даже не на треть. Металл дисков был абсолютно холодным, а коричневато-бежевый кристалл селенита внутри центрального ящика не светился ни капельки, даже если бы я засунул его в самую тёмную кладовку.

Вместо этого я потянулся к кожаной сумке, где лежали деревянные флакончики Ани. Для пополнения своего духа сейчас я использовал первое зелье, самое концентрированное из трёх видов. Аня называла его «росой звёздных слёз» (видимо так было указано в рецепте), но для меня это был просто самый мощный мановый эликсир. Флакончик, который я вынул, был небольшим, выточенным из тёмного дерева, с плотно притёртой деревянной же пробкой, обмотанной для герметичности полоской сыромятной кожи. Жидкость внутри имела мутно-болотистый, непрозрачный цвет с густыми синими прожилками, которые, если потрясти флакон, начинали медленно переплетаться, как туман в болоте. Ночью, в темноте, оно слабо светилось сине-голубым свечением. Сейчас же, при ярком утреннем свете, оно казалось каким-то ведьмовским снадобьем из легенд: густым, неприглядным, пахнущим влажной землёй, грибами и чем-то металлическим да озоновым.

Я откупорил пробку, и запах усилился: не отвратный, но странный, чуждый. Сделав небольшую глоток, я тут же закупорил флакон обратно.

Вкус был не очень: как грибной суп, сваренный из лесных поганок и забытых в нём трав, который ещё и забыли посолить. Землистый, горьковатый, с травяным послевкусием.

Но ощущения, которые последовали за этим вкусом, были совершенно иными. Сила вернулась в тело не резко, не как удар, а как медленная, тёплая волна, разливающаяся из желудка. Это было совершенно непохоже на действие энергетиков или кофе из прошлой жизни. Те просто взвинчивали нервы и создавали иллюзию бодрости. Здесь же было ощущение настоящего наполнения некоей внутренней ёмкости, словно густой, свежий, цветочный мёд разлился по жилам, но без липкости и сладости — лишь чистая, концентрированная энергия. Затем пошёл небольшой освежающий холодок, поднимающийся к голове, который смыл ту самую моральную, умственную усталость. Мысли прояснились, апатия и раздражение от неудач растворились. Я будто бы постепенно приобрёл чистую мотивацию к действию, словно испытал утреннюю свежесть после исключительно хорошего глубокого сна, или поймал вдохновение после встречи с чем-то по-настоящему прекрасным и загадочным. Сложно описать точно, но эффект был не столь физическим сколько ментальным.

Ободрённый, я продолжил практику: снова вызвал в ладонях мини-ураган, и теперь, с подпиткой из эликсира, мне удавалось удерживать его стабильным чуть дольше: секунд двадцать, тридцать. Он по-прежнему рвался на свободу, но контроль стал увереннее. Затем я снова и снова пытался пустить невидимое лезвие ветра до ближайшего пня, что торчал в десяти шагах от крыльца. Цель была скромной: не порезать его, а просто чтобы сконцентрированный поток долетел и коснулся коры, не развалившись по пути. Поначалу лезвие едва отрывалось от пальцев. Потом — пролетало сантиметров двадцать. Затем — полметра. Каждый раз конструкция распадалась с тихим шипящим звуком, как будто рвущаяся ткань. Но прогресс, пускай и микроскопический, но был.

После примерно получаса такой интенсивной тренировки, с постоянными срывами и новыми попытками, я снова почувствовал спад, ту самую умственную тяжесть. Я отпил ещё один глоток из того же флакона и продолжил. Эффект повторился, на сей раз будто чуть-чуть слабее, но всё же ощутимо.

В итоге, одного деревянного флакончика у меня хватило ровно на пять таких подзарядок. После пятого глотка я выпил его до дна, и внутри осталась лишь густая, тёмная жижа на дне, которую уже невозможно было извлечь. Флакон опустел. Но и прогресс был налицо: мой последний «выстрел» лезвием ветра, пусть и жалкий, дрожащий и абсолютно безопасный для кого бы то ни было, сумел долететь до пня и даже оставить на его коре едва заметную царапину-вмятину, сдув клочок старого лишайника. По сути, за эти пять часов я провел пять полноценных тренировок, на которые ранее понадобилось бы пять дней. Вполне достойно.

Я отложил пустой флакон в сторону и вытер пот со лба. Пять подзарядок — это немало, учитывая интенсивность упражнений. Как я помнил, Ане в общей сложности удалось изготовить ровно по три флакона для каждого из трёх видов зелий: для сильного восстановления маны, для среднего и +состояния берсеркера и для слабого. Всего девять штук: уже восемь. Запас, в общем-то, небольшой, но для тренировок и на крайний случай уже что-то. Теперь предстояло решить, продолжать ли с воздухом, попробовать перейти к воде или дать голове отдохнуть и заняться чем-то другим. Я прислушался к своим ощущениям: руки сами просились что-нибудь сделать. Затем я посмотрел на оставшиеся книги, потом на пень с царапиной, потом на небо, где высоко парила какая-то хищная птица, ловя потоки горячего воздуха.

Сколько именно времени оставалось до обеда, я мог определить лишь приблизительно. Час, может быть, два — точнее сказать было сложно. У нас не было ни солнечных часов, ни механических, которые в этом мире были редкостью, ни тем более магических, доступной лишь богатым купцам да аристократам вроде барона Лествицы. А того, что в моей прошлой жизни называли «солнцем» (яркого жёлтого диска, плывущего по небосводу) здесь и вовсе не существовало. Его заменял огромный жёлтый кристалл, сияющий где-то в центре Аргониса, на вершине королевской пирамиды. Свет от него заливал всё вокруг ровным, тёплым сиянием, почти неотличимым от солнечного, но всё же иным. Более рассеянным, что ли?

Но было кое-что любопытное: от предметов падали тени. Не такие резкие и контрастные, как от яркого солнца, но вполне различимые, с мягкими, размытыми краями. Это означало, что свет не был полностью рассеянным. Видимо, лучи каким-то образом сильнее фокусировались в одной области небосвода, прежде чем отправиться обратно к поверхности мира-осколка. Вероятно, была какая-то единая точка фокуса, что-то вроде магического аналога звезды или сложной системы отражения внутри полусферы, что называлось небом. Мне было сложно сказать наверняка: я мог лишь строить догадки, опираясь на обрывки знаний из прочитанных книг, собственные наблюдения и смутные воспоминания из прошлой жизни: компьютерные игры с их фэнтезийными мирами и прочитанная когда-то фантастика. Но это было не важно, главное, что по теням можно было косвенно определить: до обеденного часа ещё было время.

Я сидел на ступеньках крыльца, переводя дух после практики с ветром, когда заметил фигуру, возвращающуюся с опушки леса: Сергей. Людоволк шагал ровной, размеренной походкой, а за его спиной покачивалась здоровенная вязанка хвороста — сухие, звонкие ветки и целые поленья, которые он набрал в лесу, чтобы сэкономить нам на дровах. В левой руке он нёс ещё и связку тонких, ровных жердин: видимо, для каких-то хозяйственных нужд. Он был практичен, Сергей никогда не возвращался с пустыми руками, если шёл в лес. Я кивнул ему, он в ответ коротко дёрнул подбородком и направился к поленнице у стены кузни, чтобы сгрузить свою ношу.

Из дома доносились звуки, которые я уже начал узнавать и ценить: мерный стук ножа по разделочной доске, шипение масла на сковороде, негромкое урчание Гракха, который, судя по всему, помогал Ане на кухне. Лизард сегодня взял на себя чёрную работу: убирался, подметал пол, таскал воду, а теперь, кажется, начал чистить картошку, сидя на корточках у порога. Его чешуйчатая спина была развёрнута ко мне, и он сосредоточенно, с какой-то древней, почти ритуальной методичностью, скоблил клубни коротким, широким ножом. Аня, мелькавшая у печи, что-то напевала себе под нос: кажется, старую балладу о странствующем рыцаре и потерянной любви, которую я слышал даже в Зорени.