Заливка в подготовленную форму прошла быстро. Расплавленная бронза с тихим шипением заполнила деревянный паз, вытеснив пузырьки воздуха. Я дал ей несколько минут, чтобы схватиться, а потом аккуратно разобрал форму. На деревянном ложе лежала плоская, ещё тёмно-вишнёвая от жара, слегка шероховатая полоска металла.

Дальше — кузнечная работа. Я снова разогрел заготовку в горне до светло-вишнёвого свечения, затем положил её на маленькую наковальню и принялся выравнивать, убирать литьевой грат, придавать полоске аккуратную, равномерную толщину и ширину по всей длине. Молоток в моей руке стучал легко, отрывисто — это была тонкая, фактически ювелирная работа. Потом, снова нагрев, я начал формировать сам ошейник. И не стал делать его цельнокованым кольцом: так аккуратно надеть его на зверька было бы невозможно. Моей задачей было сделать его разъёмным. Для этого я, пока металл был пластичным, аккуратно расклепал и сформировал на одном конце петлю-ушко, а на другом — удлинённый, сужающийся язычок, который должен был в эту петлю вставляться. Затем, уже на остывающей, но ещё податливой заготовке, я с помощью тонкого зубила и напильника сделал несколько отверстий на язычке — чтобы можно было регулировать обхват. После я разделил обруч на два. Самый сложный элемент — шарнир, чтобы две половинки ошейника могли сдвигаться и раздвигаться. Ну и тут я справился, проделав сверлами на одном конце два колечка, а на другом одно одинаковых нужных мне диаметров, между которыми вставил небольшую бронзовую палочку почти того же радиуса, после чего сотворил на обоих концах этого стержня шляпки, чтобы тот больше не мог высвободится из полученной конструкции.

В общем и целом, через час после начала работы у меня в руках уже лежал готовый бронзовый ошейник. Небольшой, гладкий, отполированный до мягкого матово-золотистого блеска. Он был прост, даже аскетичен на вид, но сделан добротно: все кромки были скруглены, чтобы не давить и не царапать, шарнир двигался плавно, а застёжка-язычок чётко входил в ушко.

Я отнёс его в самый тихий угол кузни, подальше от жара и шума. Внутри, в груди, начало формироваться знакомое, почти физическое ощущение: словно невидимая нить натягивается между моим намерением и материей объекта. Я представил себе не конкретный механизм, а абстрактную идею: жизненную силу, устойчивость, здоровье, способность к исцелению, прочность самого организма. И наложил эту идею на холодный металл обруча.

— «+2» к здоровью, — прошептал я, и в пальцах, держащих ошейник, пробежала лёгкая, едва уловимая дрожь. Не вспышка света, не свечение: просто металл на мгновение показался чуть более «настоящим», чуть более плотным и значимым. Метка уверенно легла. Я почувствовал лёгкий, привычный укол усталости где-то в глубине сознания — небольшая плата за небольшое чудо. Ошейник был мал, в нём не было камня-фокусировщика, и запрос был не самым сложным. Я справился без излишенего напряжения и дополнительных источником энергии, хватило и «кольчужки».

Я взвесил обруч на ладони. Теперь это был уже не просто кусок бронзы. Это был талисман, оберег, сделанный кузнечным и магическим ремеслом. Не панацея, но помощь: надежда, отлитая в металл.

Гракх, наблюдавший за процессом со стороны, хрипло кряхнул, на его языке это могло означать что угодно: от одобрения до простого подтверждения окончания работы. Я кивнул ему.

— Приберись здесь, пожалуйста. Я пойду, попробую его надеть на нашего нового постояльца.

Лизард молча взял метлу, изготовленную из прутьев орешника.

Когда я вернулся в дом, оттуда уже шли странные терпкие ароматы: горьковатый, землистый запах сушёных и резаных грибов, сладковатый дух кипящих трав, лёгкая острота чего-то спиртового. На большом кухонном столе царил аккуратный, деловой хаос. В стороне стояли три небольших, аккуратно подписанных глиняных кувшинчика с узкими горлышками — уже готовые эликсиры. Их цвет был разным: один — мутно-зелёный с синими переливами, другой — синеватый с янтарным отливом, третий — почти прозрачный, с голубоватым отсветом.

Аня сидела на низкой табуретке у стола, её спина была прямая, плечи слегка напряжены от сосредоточенности. Перед ней лежала берестяная коробка, доверху наполненная бархатистыми синими шляпками «Лунной печали». Свет из окна, уже вечерне-золотистый и косой, падал на её руки и на грибы, отчего те казались не земными пусть и магическими поганками, а какими-то сгустками ночного неба: тёмно-синими, почти чернильными в тени и мерцающими нежным, холодным сиянием. В левой руке сестра держала трижды сваренный гриб за ножку, правой — маленький, отточенный до бритвенной остроты нож (её собственный, подаренный когда-то отцом для тонкой работы на кухне). Лезвие с лёгким шуршащим звуком рассекало плотную, мясистую ткань шляпки, разрезая её на ровные, тонкие пластинки.

Воздух в комнате был насыщен сложным букетом запахов. Прямо сейчас доминировал суховатый, холодный аромат свежеразрезанных «лунных» грибов — что-то среднее между запахом влажного мха, старого дерева и ещё была лёгкая озоновая нотка, как после грозы. Но под этим, как фон, витали и другие: горьковатый дымок от тлеющей в печи сосновой щепы, сладковатый пар от чугунка с кипящей водой, и успокаивающий дух мяты и зверобоя из тех трав, что Аня добавляла в эликсиры.

Я стоял в дверях, наблюдая за этой картиной, чувствуя на ладони прохладу и вес бронзового ошейника. И в этот момент мой желудок, совершенно забывший о существовании пищи с самого утра, издал громкое, протяжное урчание. Звук был на удивление громким в тишине комнаты.

Аня вздрогнула от неожиданности, её нож на миг замер в воздухе. Она подняла голову и посмотрела на меня. В её карих глазах сначала мелькнуло недоумение, затем — быстрое понимание, и сразу за ним — досада на саму себя.

— Ой… — вырвалось у неё тихо, больше похоже на вздох.

Она отложила нож и гриб, вытерла руки о тряпицу. Её взгляд скользнул по моему лицу, затем по пустому столу, если не считать её алхимических принадлежностей с грибами.

— Мы же… мы же с утра ничего не ели, — пробормотала она, как бы констатируя глупый и досадный факт. — Ни ты, ни я, ни Сергей… А Гракх… Он, наверное, тоже. И… — её глаза метнулись к окну, за которым виднелась гладь пруда и камыши. — А ведь ещё девочка-фелид где-то там, в кустах. Она наверняка голодна. Я совсем за делами…

Она была явно расстроена этой забывчивостью.

Я быстро переступил порог, подошёл к столу и положил ошейник рядом с коробкой грибов, чтобы не мешать.

— Всё в порядке, Ань, — сказал я спокойно, стараясь её успокоить. — Твоё дело сейчас важнее. Ты не отвлекайся. Я сам справлюсь. Приготовлю нам всем что-нибудь поесть, гарнир к грибам, чай заварю, вон и вода уже вскипела.

Она смотрела на меня, всё ещё с тенью вины во взгляде, но кивнула. Мои слова, кажется, немного её успокоили, делегировав ответственность. Сестра снова взяла нож и гриб, но теперь её движения были чуть менее механическими, а взгляд — благодарным.

— Ладно, — коротко бросила она и снова погрузилась в работу, но теперь уже с чуть более спокойным выражением лица.

Я же, оставив её с уже не такими уж и синими, скорее бледными сокровищами, направился к клетке с энфилдом. Деревянно-веревочная конструкция стояла в углу, в полутени, чтобы яркий свет не беспокоил зверька. Малыш спал, свернувшись в пушистый рыжий клубок. Его бока медленно глубоко поднимались и опускались. Дыхание было ровным, но всё ещё слишком тихим, слишком хрупким.

Я задержал дыхание сам, будто боясь своим шумом нарушить этот хрупкий покой. Осторожно, с почти чрезмерной медлительностью, я развязал простой узелок, стягивавший верёвки на верхней крышке клетки. Открыв крышку, я замер, ожидая реакции. Но энфилд лишь чуть дрогнул ухом, почувствовав изменение воздушных потоков, но не проснулся. Возможно, глубокий сон, на грани забытья, всё ещё держал его в своих объятиях или у него просто не было сил и желания на реакцию.

Сердце колотилось у меня в груди. Я взял бронзовый ошейник. Медленно, миллиметр за миллиметром, я раздвинул его. Затем я аккуратно обвёл обруч вокруг тонкой, покрытой пухом шеи спящего зверька. Мех был невероятно мягким и тёплым. Я сомкнул ошейник, вставив регулировочный язычок в самое дальнее отверстие на ушке. Раздался тихий, но чёткий щелчок. Обруч сел хорошо: не болтался, но и не сдавливал. Бронзовое колечко легло на рыжую шерсть, почти теряясь в ней, лишь слабо поблёскивая в полумраке.