И все же, повторюсь: это было слишком утомительно. Если мана с «пирамидки» и «кольчуги» текла, как ручей, пусть и капризный: с перепадами скорости, иногда требующий концентрации, чтобы направить его в нужное русло, то этот «дух» тек, как вязкая, студенистая слизь. Каждую микроскопическую порцию приходилось буквально выдавливать из грибной плоти большим усилием, преодолевая упругое, почти осознанное сопротивление. Поток то и дело застревал, точно образуя пробки в энергетических каналах моей руки, создавая ощущение ледяного, давящего комка под кожей. А потом, стоило ослабить хватку на долю секунды, как холодная тягучая масса тут же пыталась отхлынуть назад, втянуться в свое изначальное, родное грибное тело, будто невидимая эластичная нить соединяла её с источником.
Мой разум, привыкший к относительно простым операциям с моими аккумуляторами-артефактами, работал на износ, пытаясь адаптироваться к этой чужеродной, почти живой субстанции. Это был не просто ресурс, это была законсервированная, дикая мана, не предназначенная для быстрого извлечения. Она не «горела» чистым потенциалом, как в заряженных кристаллах, а таила в себе странный, холодный оттенок, отголосок глубокой темноты пещеры, влаги, камня и… чего-то ещё. Мне показалось, что у этого духа есть своя воля, подобная моей, но гораздо слабее. Сколько же энергии/маны я потратил на весь этот процесс? Возможно, он был даже опасен, но всё обошлось.
Меня хватило лишь на один гриб среднего размера. Когда свечение под его шляпкой окончательно померкло, превратившись в тусклое матово-белое пятно, я почувствовал, как последняя капля тягучей энергии со свистом просочилась через воображаемую пробку и растворилась в духовной системе моего тела. Гриб в моей руке стал просто «мёртвым», точнее обычным холодным грибом, лёгким и почти невесомым. Его структура казалась рыхлой, обезвоженной, но быть может, это лишь мое воображение и восприятие. Я отбросил бесформенную тёмную массу в угол, где она бесшумно шлёпнулась о каменный пол и разлетелась на множество кусочков. Быть может в будущем даст своё потомство.
Дрожь в руках усилилась, но теперь она была смесью усталости и странного, непривычного насыщения. Я проверил внутренние резервы. «Кольчуга», ранее почти пустая, теперь пела тихим, ровным гулом где-то на фоне восприятия, её запас восстановлен примерно на одну седьмую-восьмую: неплохо для одного гриба. Моя собственная мана тоже слегка пополнилась, но ощущение было смазанным, будто я выпил очень крепкого, но невкусного чаю.
Инстинктивно я взглянул на свои руки, на перстни и замер: жёлтый цитрин в бронзовой оправе на указательном пальце правой руки был пронизан тонкой, но отчётливой чёрной трещиной. Она шла от края к центру, разрезая искрящийся камень пополам, словно удар лезвия. Я снял вторую перчатку, на среднем пальце левой руки малахитовый авантюрин постигла та же участь: сеть мелких трещинок покрыла его зелёную, слоистую поверхность, уничтожив сложный рисунок и сделав камень мутным и тусклым. Оба перстня, зачарованные на удачу, были мертвы. Их структура разрушена, метки стёрты.
«Видимо, на последние события я истратил всю свою удачу», — мелькнула мысль, сухая и печальная. — «Всю, что была запасена в них».
И это было похоже на правду. Удача — абстрактное, неуловимое понятие, и все же, в мире, где воля и мана могут менять свойства материи, она, возможно, была таким же ресурсом, как сила или скорость. И я его исчерпал до дна. Удача, которая позволила успешно привлечь внимание голдинсов и скрыться от них, удача, что помогла найти эту пещеру с грибами, что позволила клинку попасть в уязвимое место тролля и пожечь его изнутри… За всё нужно платить.
Я глубоко вздохнул, сжав кулаки, чтобы не дрожали пальцы. Остальные перстни на обеих руках (усиливающие различные физические параметры: ловкость, силу, выносливость, восприятие) были целы. Их камни (небольшие яшма) были целы, не треснули. Может быть, потому что их функция была прямой, простой: укреплять плоть и кости, а не окутывать владельца невидимым покровом благосклонности судьбы.
Я сосредоточился на них поочерёдно, устанавливая привычную, почти автоматическую связь. Мана из «кольчуги» и моих собственных резервов потекла навстречу, тонкими струйками вливаясь в металл и кристаллы. Процесс занял несколько минут. Я ощущал, как пустоты в энергетической структуре перстней заполняются, как камень за камнем достигает своего предела, после чего начинает мягко отталкивать дальнейшие попытки закачать в него больше энергии. Когда я закончил, на пальцах левой руки лежала привычная тяжесть заряженных артефактов, готовых к работе. Это немного успокаивало.
Затем я взял в руки «Клинок Ангбера Mk I», и тут сердце сжалось уже по-настоящему: то, что я увидел, было ужасно, в самом прямом смысле вызывало у меня глубокое огорчение, как у ремесленника и создателя. Великолепные, кропотливо выгравированные серебряные руны, что тянулись по центральной линии клинка от гарды почти до самого острия, исчезли. Вернее, не исчезли совсем, а остались их жалкие, оплавленные следы: серебро, не выдержав чудовищного жара синего анти-тролльего пламени. Оно вскипело, побелело, а затем стекло вниз тонкими, уродливыми наплывами, смешалось с сажей и грязью, затвердев в виде безобразных, тусклых подтёков. От чётких, геометрически точных символов не осталось и намёка. Лишь местами проступали обгорелые контуры, похожие на шрамы.
Я провёл пальцем по лезвию там, где когда-то сияла руна под кожей ощущался лишь шершавый, неровный рельеф оплавленного металла. Ни малейшего отклика, ни искры, ни тепла. Метки были уничтожены, стерты.
«Полагаю, мои ножны вряд ли смогут подобное восстановить», — констатировал я про себя с той же горечью.
Ножны были зачарованы на поддержание заточки и целостности лезвия, на медленное, пассивное восстановление мелких повреждений. Но это… Это была катастрофа. Ножны могли бы десятилетиями полировать клинок, и эти наплывы так и остались бы уродливыми памятниками моей битве.
Однако сам клинок (длинный и прямой, выкованный из добротной стали) был цел. Он не погнулся, не дал трещин. Его баланс остался прежним. Он был тяжёл, прочен и всё ещё смертельно остр, если не считать налипшей грязи и гари. Это был уже не «Клинок Ангбера», магический инструмент и оружие пироманта. Это был просто не плохой стальной меч. И в этом мире, где все ещё в ходу бронза (что уж говорить про оружие гоблинов), стальной меч всё ещё был грозной силой.
Я бережно, почти с нежностью, протёр лезвие клочком чистой ткани из сумки, снимая крупные комки сажи. Потом вернул его в ножны. Бронзовые пластины, обтянутые кожей, мягко обняли металл, и, сосредоточившись, я почувствовал привычное, слабое биение пассивного зачарования: ножны пытались сделать своё дело, борясь с загрязнениями. Однако против оплавленного серебра они были бессильны. Стоит, однако, отметить, что я в свою очередь уже поднатаскался чувствовать ману и невидимые глазу магические процессы.
Время шло. Я не мог позволить себе долгой печали. Я вернулся к груде синих грибов у стены. Теперь, зная их природу, я смотрел на них не просто как на диковинку, а как на стратегический ресурс. В экстренной ситуации эта вязкая, труднодоступная мана могла спасти жизнь, да и для экспериментов они пригодятся. В любом случае, стоит показать их Элиасу и расспросить про них подробнее.
Сумка Ани была относительно вместительной, но не бездонной. Я аккуратно, стараясь не повредить хрупкие шляпки, стал укладывать внутрь грибы среднего и небольшого размера. Их сине-голубое свечение, мерцающее в темноте, создавало призрачное, подводное освещение внутри сумки. Запах был слабым, землистым, с лёгкой горчинкой. Когда основное пространство было заполнено, я накрыл драгоценный груз свёртком грубой, но чистой ткани, предназначенной для перевязки ран. Ткань приглушила свет, сделав его почти незаметным снаружи, и защитила грибы от повреждений.
Работа заняла несколько минут. Закончив, я снова присел, прислонившись к стене, и дал себе строго отмерянный отдых: примерно пятнадцать минут. Позволил мышцам расслабиться, дыханию выровняться, а мыслям улечься. Я прислушивался к пещере, к лесу за её входом: ничего, только тихий шелест воды и далёкие, неразборчивые звуки ночного леса.
