— Оставшаяся боль вызвана ядом горького анкса, который всё ещё задержался под кожей. Он не исчезнет, пока ты не получишь противоядие.

— Какое противоядие? — потребовал Меррик одновременно с тем, как Элиза спросила:

— Оно у вас есть?

— Горький анкс добывают из растения жире — мы называем его растением искупления. Если бы тебя наказали за твои собственные грехи, единственным лечением стало бы исправление совершённого тобой проступка, — поучительно произнесла старуха. — Но поскольку ты пострадал за эту девочку, требуется иное противоядие.

— Что? — прорычал Меррик, начиная терять терпение. — Просто скажите, что делать или куда идти.

Мать-Целительница нахмурилась.

— Единственное лекарство от твоей агонии — женская жизненная эссенция той, за кого ты пострадал. Исцелить твою боль может лишь та, чьё наказание ты принял на себя.

Меррик сразу понял, о чём речь, и сердце у него упало.

— Нет, — твёрдо покачал он головой. — Нет, этого не будет.

— Чего не будет? — потребовала Элиза. — Что… как я могу помочь? Что я должна сделать?

— Ничего, — прорычал Меррик, не дав старухе ответить. — Совершенно ничего, детка, так что не волнуйся.

— Но… — Элиза явно была расстроена, но Меррика это, чёрт возьми, не волновало.

Мать-Целительница, похоже, была безразлична к исходу.

— Очень хорошо, — сказала она, пожимая плечами. — Тогда готовься к году и одному дню агонии.

Поднявшись, она указала на маленькие розовые листья, снятые с его спины.

— Собери их и брось на ветер. А затем перейди в гостевую спальню в дальнем конце зала. Надоело, что ты лежишь посреди моего пола и занимаешь место.

Меррик сделал, как она велела, двигаясь напряжённо и стараясь не выдать глазами ту боль, что терзала его, пока он собирал листья. Впереди его ждали год и один день этой жгучей агонии, так что стоило привыкнуть. Элиза шла молча рядом, но через связь он ясно ощущал её тревогу и разочарование. А также кое-что ещё… голод. Внутри неё он рычал, словно зверь, бросавшийся на прутья клетки, отчаянно рвущийся наружу. Но на лице Элизы не читалось и доли того отчаяния, что бушевало в ней.

«Видимо, не только я умею лгать глазами», — мрачно подумал он.

Они вышли вместе в густые синие сумерки, и он заметил, что находятся они высоко на одном из деревьев. Широкая, размером с дорогу ветвь, на которой они стояли, была почти безлюдна — лишь несколько женщин и детей прошли мимо, — но Меррик слышал больше активности в шелестящих ветвях над головами. У Древних, видимо, целый город здесь, устроенный в ветвях этого единственного дерева. Как они умудрились затащить его сюда, пока он был без сознания? Он должен был быть мёртвым грузом, а с его размерами и мышечной массой он далеко не самый лёгкий мужчина в галактике.

— Понадобилось четверо их самых крупных парней, чтобы поднять тебя сюда, — сказала Элиза, отвечая на его невысказанный вопрос. — Я не видела, как они взобрались на дерево, и боялась до смерти, что они унесут тебя, а я больше никогда тебя не увижу. — Она отпустила горсть бледно-розовых листьев и наблюдала, как их уносит ветер. — Затем маленький мальчик по имени Ту показал мне, как взбираться по лианам на стволе. Древние сбросили тебя в доме Матери-Целительницы, и с тех пор мы там. Это первый раз, когда я вышла наружу с тех пор, как мы сюда попали. — Она глубоко вдохнула, словно смакуя насыщенный воздух индиговых джунглей.

— Сколько дней я был без сознания? — спросил Меррик как можно более небрежно, рассыпая свою двойную горсть листьев.

— Четыре. — Элиза отпустила последние бледно-розовые листья, затем отряхнула ладони. — Что ж, лучше нам вернуться внутрь.

Она начала поворачиваться, но Меррик схватил её за запястье.

— Подожди.

— Что? — Она посмотрела на него широко распахнутыми глазами.

— Ты голодна, — прорычал Меррик. — Очень голодна, почти умираешь с голоду. И неудивительно — я пробыл без сознания четыре дня, а ты не сделала ни хрена, чтобы накормить себя.

— А что я должна была делать? — огрызнулась она, выдёргивая запястье. — Трахнуть твою ногу, пока ты валялся без чувств? Ты лежал прямо посреди пола у Матери-Целительницы, а она и так считает меня Вавилонской блудницей, потому что на мне было моё красивое красное бельё, когда мы сюда прибыли.

— Ты могла бы сделать что-то, чтобы помочь себе. Обеспечить контакт кожа к коже, пока я был без сознания, — возразил Меррик. — Ты знала, что мне было бы всё равно.

— Я делала, — призналась она. — Я помогала менять повязку на твоей спине. И, ну… — Она опустила взгляд на ноги. — Я проводила много времени, гладя твою щёку… наблюдая, как ты спишь. — Она прокашлялась. — Это было немного, но хватило, чтобы я не впала в, э-э, ломку.

У Меррика внезапно возник образ: она стоит на коленях рядом с ним на травяном коврике и нежно гладит его лицо, охраняя его сон. Внезапно гнев покинул его, сменившись волной эмоций такой силы, что она едва не сбила его с ветви.

«О боги, как я могу злиться на неё сейчас?»

— Ах, детка… — вздохнул он.

— Можем мы, пожалуйста, вернуться внутрь сейчас? — Щёки Элизы порозовели от смущения. — Темнеет быстро, а я не хочу рисковать и свалиться с края ветви, потому что не вижу дальше собственного носа.

— Конечно. Пошли.

Меррик повёл её обратно к хижине из листьев. В хижине царила пустота, а Матери-Целительницы нигде не было видно. Что ж, возможно, она спустилась на рынок за припасами. Он горячо надеялся, что среди того, что она покупала, была еда. После четырёх дней без пищи он умирал с голоду.

Однако его физический голод был ничем по сравнению с эмоциональным голодом, который ощущала Элиза. Меррик нахмурился — пора что-то с этим делать, прямо сейчас.

— Пошли, — сказал он Элизе. — Давай посмотрим мою новую комнату.

Она пожала плечами, видимо решив, что тема её голода закрыта.

— Хорошо.

Они прошли по коридору и вошли в комнату в самом конце, именно туда, куда указала старуха. Внутри стояла широкая низкая лежанка, застеленная стёганым покрывалом из листьев яньян, сшитых прочными растительными волокнами.

Меррик с трудом опустился на лежанку и почувствовал, как мягко она пружинит под его тяжестью. Наполнителем, скорее всего, служил пух двизла — нежное, пушистое вещество, произрастающее на опушке Глубокой Сини. Аборигены Рейджерона тоже заготавливали его, и Древние не выражали недовольства: заросли тянулись прямо на границе обычных джунглей и Глубокой Сини, поэтому пуха с избытком хватало обеим расам.

Элиза нерешительно топталась рядом, явно колеблясь: стоять или присесть.

— Иди сюда.

Меррик притянул её к себе на колени. Она тут же начала вырываться.

— Отпусти!

— Нет, — хрипло бросил он. — Пока не утолим твой голод.

— Нет! — настаивала Элиза, упираясь руками ему в грудь.

Меррик раздражённо рыкнул.

— Ты голодаешь! Почему нет? — спросил он, впиваясь в неё взглядом.

Элиза не отводила взгляда.

— Потому что я не приму твоей помощи, пока ты не позволишь помочь тебе самой.

— Помочь мне? Чем именно? — Он нахмурился.

Элиза уперла руку в бок.

— Хватит делать вид, будто ты забыл. Мать-Целительница ясно сказала: единственное противоядие от яда в твоей спине — моя женская жизненная эссенция. Так что вот.

К его изумлению, она поднесла внутреннюю сторону запястья к его губам и начала с силой надавливать на клыки.

— Какого хрена? — Он мягко, но настойчиво отвёл её руку. — Что ты вытворяешь, детка?

— Отдаю тебе свою эссенцию, — упрямо заявила она. — Кровь — разве не об этом она говорила? Давай, Меррик, кусай. Бери, что нужно.

Он покачал головой и аккуратно приподнял её, выпуская из объятий.

— Нет, детка, мне не нужна твоя кровь. Мать-Целительница говорила совсем о другом, называя это женской жизненной эссенцией.

— Тогда что именно? — потребовала она. — Я не понимаю!

— И не нужно, — буркнул он. — Забудь. Со мной всё будет хорошо.