Я раскидал кольца по мешочкам. Гракх, закончив тушить горн и проверять, не осталось ли тлеющих углей, молча начал подметать пол, сгоняя угольную пыль и окалину в кучку.

Именно в этот момент в дверь мастерской, пропуская за собой клубы относительно прохладного вечернего воздуха, постучался и вошёл Прохор в сопровождении Петьки и ещё одного рабочего. Они несли с собой лестницу и пару инструментов.

— Пора дыру делать, хозяин, — бодро отрапортовал Петька.

Я отступил в сторону, давая им пространство. Они действовали быстро и слаженно. Лестницу приставили к стене (в углу между печами и горном) под самым потолком, в том месте, где торчал мой медный провод. Петька, ловкий как белка, взобрался наверх, вооружившись буравом и небольшим топориком. Снизу ему подавали инструменты. Сначала раздвинули верхний слой дёрна, затем аккуратно прорезали слой бересты и дранки, обнажив потолочную балку. Просверлили в ней отверстие достаточно широкое, чтобы прошла толстая верёвка. Я попросил сразу вытянуть проволоку наружу.

Сверху (с другой стороны), на самой кровле их уже ждало пару других рабочих, они укрепили квадратную доску-платформу, прибив её длинными, прочными гвоздями. Всё это место тщательно, слой за слоем, обмазали их специальной смесью — густой, чёрной, пахнущей смолой, дёгтем и сырой землёй. Самой платформе тоже досталось. В ход пошли и мох, и солома. Работа выглядела грубой, но была сделана на совесть: вода теперь должна была стекать с этого «грибка», не проникая внутрь.

— Готово, — спрыгнул вниз Петька.

Я протянул Прохору обещанный серебряник, а затем, подумав, добавил:

— И сделайте, пожалуйста, похожие отверстия, с такими же платформами, во всех уже готовых и остальных постройках по мере их возведения: в бане, в хлеву.

Бригадир кивнул, не спрашивая лишнего, и сунул очень легко заработанную монету в поясной мешочек.

— Будет сделано. На том и порешим. Завтра утром выедем, баню начнём класть с фундамента.

Они собрали инструменты и ушли. В мастерской снова стало тихо, если не считать тихого потрескивания остывающего кирпича. Я взглянул на Гракха: тот уже заканчивал уборку, его массивная фигура двигалась в полутьме у дальних стен.

Убедившись, что все огни потушены, жар печей окончательно ушёл в камни и более не представлял угрозы, я открыл широкие ворота, впуская внутрь свежий, уже по-настоящему вечерний воздух. Он был прохладен, пах травой и водой.

— Идём, — сказал я ящеру. — Пора умыться, поесть и как следует отдохнуть.

Мы вышли наружу. Первые звёзды, голубые и холодные, уже зажигались на темнеющем небосводе. Центральный кристалл, светил тускло, окрашивая горизонт в багровые тона. Мы спустились к пруду. Я скинул рубаху, окунул лицо и руки в воду. Она была очень приятной после жара кузни: живой, смывала с кожи пот, сажу и усталость. Гракх сделал то же самое, погрузив в воду свои чешуйчатые лапы и лицо. Он издал тихое, шипящее «сссс»: то ли от неожиданной прохлады, то ли от удовольствия.

Из трубы дома уже вился ровный, жирный дымок, пахло жареным луком, чем-то мясным, тёплым хлебом и чем-то копченым, рыбой? Желудок отозвался громким, нетерпеливым урчанием, напоминая, что с самого утра я не ел ничего, кроме куска хлеба и сыра на бегу. Предвкушение горячей еды и отдыха в кругу своих, в тепле нового дома, было почти осязаемым.

Стряхнув с рук воду, я натянул рубаху и направился к освещённому окну гостиной, откуда доносились тихие голоса Ани и Сергея. Гракх тяжёлой поступью последовал за мной, его тень, длинная и коренастая, растянулась за спиной по тропинке. По пути, я увидел несколько рыбёх завернутых в листья, что коптились над костром у входа в дом.

«Наверное, наша кошкодевочка опять наловила, а Аня с Сергеем решили поступить с ними именно так. Что же, будет чем перекусить в течении недели. Эх, сейчас бы пива, а лучше кваса…»

День, полный труда, магии и созидания, был закончен. Завтра будут новые заботы, но сейчас можно было просто поужинать.

Сон пришёл из того места, где хранились обрывки другой жизни. Не картинками, а ощущениями: гулкая тишина пустого помещения с белыми стенами, мерцание экрана в темноте, вкус остывшего кофе и тяжёлое, липкое чувство упущенного времени, когда цифры на часах бежали вперёд, а дела стояли на месте. Это было не страшно, а тоскливо-неприятно, как ноющая старая травма. Я проснулся от него не рывком, а плавно, будто всплывая из густой, тёмной воды на поверхность. В глазах еще стояли отзвуки того искусственного света, но их быстро вытеснила знакомая темнота моей комнаты на хуторе.

Воздух в помещении был прохладным, с лёгким запахом свежего дерева, воска и чего-то мягкого, звериного. Еще было очень рано, я лежал неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию и тишине дома. Потом медленно приводнялся и повернул голову.

В углу комнаты, там, где днём я видел примятое овчинное одеяло, теперь лежал тёмный милый комок. Он едва выделялся на фоне ранней утренней тьмы. Но приглядевшись, я различил плавную линию спины и размеренное движение — дыхание. Фелид, она спала: её уши, обычно навострённые и подвижные, были расслаблены и прижаты к голове, хвост — обёрнут вокруг тела. Она спала крепко, безмятежно, и это зрелище вызывало странное чувство: нечто среднее между умилением и осторожностью.

Я начал двигаться с раздутой медленностью, как сапёр, что идет по минному полю. Каждое движение было продумано: сначала я плавно откинул одеяло, задержав дыхание, когда шерсть проскребла по грубой льняной простыне. Потом поставил босые ноги на прохладные половицы. Поднялся, пол тут скрипнул под моим весом: один тихий, предательский звук. Я замер, комок в углу не дрогнул.

Мои пожитки — чистая рубаха, штаны, пояс, ботинки — лежали на табурете у кровати. Я взял их аккуратно, без лишних движений. Всё это время я краем глаза следил за тёмным углом: кэтфолк оставалась неподвижной.

Последним я взял полотенце и кусок серого, пахнущего дёгтем мыла, заготовленным для утренних процедур заранее. Теперь предстояло самое сложное — пересечь комнату и открыть дверь. Я ступал, стараясь переносить вес на носки. До порога оставалось три шага. Два. Один.

Осторожно нажал на дверную скобу и открыл дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть. Еще шаг, и тогда подошва моей ноги легла на ту самую доску у самого косяка — ту, что не скрипела вчера, но, видимо, за ночь, подсохнув или сдвинувшись, решила иначе. Раздался резкий, громкий в тишине, скрежещущий звук.

Я застыл на месте, затем медленно повернул голову.

В углу что-то изменилось. Тёмный комок распался. Теперь там сидело существо: небольшое, худенькое, два огромных, круглых глаза, светящихся в полутьме жёлто-янтарным, как у совы, смотрели прямо на меня. Ни страха, ни агрессии — чистая, животная настороженность и абсолютная неподвижность. Её уши, чёрные и заострённые, торчали вверх, напряжённо ловя каждый звук. Шерсть, казалось, слегка взъерошилась. Она не моргала, не издавала ни звука: просто сидела и смотрела.

Я какое-то мгновение тоже не двигался, встретившись с ней взглядом. Затем, очень медленно, уголки моих губ потянулись вверх в лёгкую спокойную улыбку. Не широкую, не пугающую. Элементарный знак — «всё в порядке» и «доброе утро». Я не сказал ни слова: просто вышел в коридор, мягко слегка прикрыв дверь за собой.

В прихожей было ещё темнее, только слабый отсвет от тлеющих углей в печи лежанке в гостиной едва обозначал контуры. Я прошёл через гостиную. У печи, на разостланной прямо на полу плотной ткани, лежала массивная фигура Гракха. Он спал, свернувшись калачиком, его спина с гребнем была обращена к теплу очага, хвост обвивал тело. Дышал он тяжело и ровно с тихим сипением. Сергея на его привычном месте у окна не было: видимо, он уже вышел на свой утренний обход участка.

Я вышел на крыльцо. Воздух обжёг лёгким, свежим холодом. Небо на востоке только-только начинало светлеть, окрашиваясь в тёмно-синий, почти чернильный цвет. Кристалл на каменном монолите в центре мира ещё лишь начал пробуждать свою силу, его свет был тусклым, багровым, практически не видимым из-за облаков и утреннего тумана от сюда. Я спустился по тропинке к речке.