Старый маг снова вздохнул.

— Дальше… была схватка. Не слишком продолжительная, но ожесточённая. Благодаря комбинированным усилиям магистра Скалза, юноши и его людоволка, нам удалось нейтрализовать первую группу. Однако одна нападавшая — женщина, судя по всему, — сумела сбежать, использовав дымовые шашки или нечто подобное. Именно тогда я и понял, что на этом всё вряд ли закончится. Да и участие стражников для официального ареста уже побеждённых было строго необходимо. Потому я и вызвал тебя, капитан, через старый, пыльный, но всё ещё работающий свиток связи. А после я вышел наружу, и мы взяли, казалось, главного среди них на допрос. Остальным я дал сильное… снотворное. Придут в себя через где-то сутки.

Дорн удовлетворённо кивнул, затем его брови слегка поползли вверх.

— И вы сказали, что взяли главного на допрос? И он… заговорил?

Элиас взял свою чашку, чтобы отпить, но за несколько секунд до пригубления он вспомнил что-то и добавил:

— Он же был ранен. Я дал ему обезболивающего и слабое лечебное зелье, чтобы сохранить в сознании.

Скалз, видя, что у Элиаса пересохло в горле, плавно подхватил нить повествования. Его голос был низким, методичным, как у человека, составляющего отчёт.

— Действительно, допрос провёл я. Пока ваш взвод не прибыл, пленник оказался… удивительно разговорчивым. Особенно после того, как я продемонстрировал ему, насколько неприятной может быть магия земли. Как оказалось, это был племянник самого лидера банды: Василий, он же Крот. А банда именует себя «Ворон».

Во взгляде и позе Дорна что-то изменилось: он не вскочил, но его спина выпрямилась ещё больше, а в глазах вспыхнул острый, профессиональный интерес, смешанный с удивлением.

— Корвин? Его племянник? — Он выдохнул, и в этом выдохе было что-то вроде холодного удовлетворения охотника, случайно нашедшего огромного еще живого борова в чужой волчьей яме. — Чёрт возьми… Это… это серьёзный улов, Элиас. Очень серьёзный. «Ворон» уже лет пятнадцать как гнездится в Ржавых Ключах. Корвин — хитрый старый лис, его никогда не брали за руку. А тут мы одним вечером не только ликвидируем вылазку, но и получаем большую часть его людей и его самого. Этой ночью мы фактически покончим со всей бандой разом!

Именно в этот момент я не смог сдержаться. Слова капитана о том, что с бандой «покончат разом», задели во мне что-то острое, колкое. Всплыли воспоминания: тёмная ночь в Зорене, тени, подбирающиеся к дому, ядовитые кинжалы, страх Ани, мамы и отца. И последующее, ещё более горькое знание, что те, кого поймали тогда, очень быстро оказались на свободе: Тишина, Игла, да и этот Крот.

Я всё ещё боялся нарушить тактику молчания и иерархию, но тихий внутренний гнев и желание, чтобы на этот раз всё было по-другому, пересилили осторожность. Я не стал вскакивать, не повысил голос. Я просто отложил свою чашку на колени, посмотрел на капитана, стараясь, чтобы взгляд был не вызовом, а скорее просьбой о внимании, и сказал, максимально тактично подбирая слова:

— Извините, что вмешиваюсь… капитан. Но… люди под псевдонимами Тишина, Игла и тот самый Крот… они ведь уже были арестованы некоторое время назад. Они напали на мою семью в Зорене. Их взяли под стражу ополченцы и стражники Зорени, а после конвоировали аж до Аргониса.

Я сделал маленькую паузу, давая этим словам проникнуть ему в сознание.

— Однако, каким-то образом, они очень быстро оказались на свободе. Достаточно быстро, чтобы снова собраться и прийти вооруженными уже сюда.

В комнате повисло новое, гнетущее безмолвие. Все трое повернули головы ко мне. Взгляд Скалза стал оценивающим и заинтересованным. Элиас смотрел с тихим сочувствием и пониманием. Но взгляд капитана Дорна… его взгляд изменился сильнее всего. Сначала в нём промелькнуло крайнее, почти детское удивление. Потом — мгновенная, холодная, как зимний ветер, вспышка ярости. Но ярость тут же сменилась чем-то другим — глубоким, тяжёлым разочарованием, смешанным с горькой стыдливостью. Искренность этой эмоциональной смены была такой очевидной, что в ней невозможно было усомниться.

Он не стал отнекиваться, не стал говорить «это невозможно» или «вы что-то путаете». Он просто опустил глаза на свои руки, сжатые в кулаки на коленях. Потом поднял их на меня. И в его глазах уже не было ни гнева, ни удивления. Было лишь усталое, суровое раскаяние человека, который слишком хорошо знает систему, которой служит.

— Вот как… — произнёс он тихо, почти шёпотом, и это слово повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец, он глубоко вздохнул. — Да… Да, увы. Даже в рядах королевских стражников, под моим собственным началом, полно людей, которые позорят наш мундир, наше дело и нашу клятву. Корысть, взяточничество, связи с подонками вроде Корвина…

Он с силой выдохнул, будто пытаясь вытолкнуть из себя горечь. Потом он склонил голову и торс в мою сторону. Настоящий, пусть и небольшой, поклон.

— Я приношу свои глубочайшие извинения перед тобой и твоей семьёй, юноша. За то, что слуги закона оказались не лучше тех, с кем они должны бороться. И даю тебе слово офицера королевской стражи, — его голос окреп, в нём зазвучала сталь, — на этот раз я лично прослежу за всем процессом. От камеры предварительного заключения до суда и плахи, если до неё дойдёт. Ни одна монета, ни одна угроза, ни одно покровительство не сработают. Правосудие будет совершено. Я обещаю.

Он выпрямился, но его осанка теперь говорила не просто о военной выучке, а о железной решимости.

Я замер, поражённый. Это было неожиданно. Я готовился к отговоркам, к скепсису, к тому, что меня, мальчишку, просто проигнорируют или вежливо попросят не выдумывать. Но не к этому. Не к публичному, пусть и перед небольшим кругом лиц, извинению и клятве человека, облечённого немалой властью. Это был совсем другой тип взрослого: не ворчливый и занятой, как Скалз, не погружённый в свои теории Элиас, и не хитрый делец, как Василий. Это был прямолинейный, принципиальный солдат, который, судя по всему, действительно болел за своё дело и считал позором любое пятно на репутации своих подчинённых. Это сбивало с толку. Его манера держаться, его прямота, его готовность признать чужую правду и взять ответственность — всё это казалось немыслимым для человека, который, судя по седине на висках и сетке морщин, уже переступил порог сорока, а то и сорока пяти лет. Он вёл себя… прямо. Без уверток. Без надменности. Это было и восхитительно, и немного пугающе. Такие люди, если они не играли роль, были либо самым надёжным союзником, либо самым опасным врагом. Судя по тому, как он смотрел теперь (твёрдым, обещающим взглядом), союзником.

Капитан Дорн отпил ещё глоток чая, и, казалось, вместе с тёплой жидкостью проглотил свою ярость и разочарование. Его лицо снова стало профессионально-сосредоточенным. Он повернулся к Элиасу, его взгляд стал изучающим.

— Итак, — начал он, медленно, как бы собирая в голове всю цепочку событий, — если я правильно понял хронологию… Первая группа (те самые пьяные головорезы во главе с племянником Корвина) прибыла, наткнулась на магистра Скалза, была им и юношей с людоволком нейтрализована. Затем подоспела вторая волна: сам Корвин с основными силами. И вы всех их в значительной степени одолели… как?

— Мой дом, капитан, не так беззащитен, как кажется со стороны, — сухо ответил Элиас, и в его голосе на мгновение прозвучала горделивая нота учёного, защитившего своё гнездо. — Были использованы оборонительные чары, несколько простых, но эффективных ловушек. Атака почти полностью была отбита, а затем уже подоспели вы и ваши люди.

Дорн кивнул, удовлетворённо, как полководец, оценивающий удачную оборону крепости. Но потом его брови снова сдвинулись.

— Остаётся главный вопрос: мотив. Что заставило Корвина, старого, осторожного хищника, которого мы годами не могли прижать к стене, совершить подобную… прямолинейную, почти отчаянную атаку? Рисковать собой, практически всем своим «делом»? Что им было от тебя нужно, учитель?