Мы прервались лишь на обед. Кости ныли от напряжения, спина была мокрой от пота, лицо и руки покрыты слоем сажи и мелкой металлической пыли. Мы с Гракхом по очереди (так как надо было следить за огнём пока он не погас окончательно) вышли из раскалённой коробки кузни на свежий воздух и направились к речке умыться.

Вода, как всегда, была ледяной и бодрящей. Я смывал с себя грязь и усталость, а Гракх, позже сменив меня, стоя по колено в воде, совершал те же действия своими чешуйчатыми лапами, издавая тихое, удовлетворённое «сссс».

Возвращаясь к дому, я, как и в прошлые дни, мельком взглянул на тот самый пенёк у крыльца. Утренняя миска исчезла. Вместо неё на сглаженной поверхности лежали две небольшие рыбины. Свежие, только что выловленные, с серебристой, ещё влажной чешуёй. Они были аккуратно положены рядом, головой к хвосту. Я остановился на секунду, глядя на них. Ничего не сказал, просто констатировал про себя, что это, похоже, действительно превращается в традицию. Аня или Сергей, обнаружив этот «подарок», наверняка придумают, куда его деть: пожарить на ужин или засолить/закоптить про запас. Я прошёл мимо и зашёл в дом, где уже стоял запах дымящейся похлёбки.

Вечер на хуторе наступил поздно, как это бывает посередине лета. Кристалл на центральном монолите стал окрашиваться в красный, затем уступил место сначала багровому, а вскоре придет и пора глубокому лилово-синему небу войти в свои права, по которому уже будут плыть первые, медленные голубые звёзды. Прохор с бригадой давно уехали: стены и каркас крыши будущего хлева стояли как тёмный скелет на готовом фундаменте. Во дворе царила тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев, криками птиц и… ровным, мощным гулом, доносившимся из мастерской.

Мы с Гракхом работали уже который час подряд. Ритм дня, начавшийся с зарядки яшм и розжига, плавно перетёк в вечернюю смену. Стеллаж с «расходиками» пополнялся: рядом с утренними гвоздями и скобами появились первые партии дверных петель, оконных шпингалетов, прочных стальных крюков для подвешивания тяжестей. Работа была монотонной, но требующей постоянного внимания. Каждая заготовка — нагреть, вытянуть, согнуть, отковать, закалить, очистить.

Я стоял у горна, у верстака, где свет от масляной лампы и открытого жерла печи выхватывал из полутьмы только мои руки, инструмент и сияющий оранжевым светом металл. Спина ныла, в висках пульсировала усталость, но был своеобразный кайф в этом ритме, в чёткости движений, в том, как раскалённая сталь подчиняется ударам молота. Гракх, расположившись у дальних печей, обеспечивал их равномерный жар для плавки новых партий сырца. Он почти не отлучался, лишь изредка подбрасывал угля или поправлял меха. Его массивная фигура в полумраке напоминала каменного идола, охраняющего очаг. Казалось, он тоже был полностью поглощён процессом. Для него жар был не просто условием работы, а комфортной, почти родной средой. Его движения были медленными, плавными, экономичными, а глаза, отражавшие пламя, светились тусклым, но удовлетворённым огоньком.

Мы настолько углубились в работу, что не сразу заметили приближение других людей. Только когда тень перекрыла свет от открытой двери, ведущей во двор, я поднял голову.

На пороге стояли Аня и Сергей. Девушка держала в руках небольшой деревянный поднос: на нём дымилась глиняная миска с чем-то густым, лежал ломоть хлеба и стояла кружка. Сергей, стоя чуть сзади, нёс второй такой же, но побольше поднос, видимо, для Гракха.

— Принесли ужин, — тихо сказала Аня, её голос звучал неестественно громко на фоне гудения печи.

Я опустил молот и клещи, отодвинув только что сформованную петлю в сторону. — Спасибо, — ответил я, снимая толстые рукавицы и вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Заработались.

Гракх, услышав голоса, обернулся. Его зрачки сузились, а после он молча кивнул в сторону Сергея, принимая от него поднос. Миска была с значительно большим количество еды, а кружки с пьем было аж две.

«Надо бы купить для него специальную глубокую посуду и пинту с большой ложкой…»

Аня, передав мне поднос, не ушла сразу. Она задержалась на пороге, её взгляд скользнул по затемнённым сводам потолка, по силуэтам массивных печей, по стеллажам с инструментами и готовыми изделиями, по блестящим медью и сталью полкам и по Гракху, который уже начал методично поглощать свою порцию, сидя прямо на каменном полу у печи. В её глазах читалось не просто любопытство, а что-то более глубокое: интерес к месту, которое становилось центром нашей новой жизни и быть может воспоминания.

— Яр, — внезапно спросила она, обернувшись ко мне, её голос прозвучал чуть неуверенно. — А как ты решил её назвать?

Я оторвался от миски, поднял бровь.

— Назвать?

— Ну да. Всё-таки это твоя мастерская, кузня. У каждой мастерской есть имя. И… символ, что выделяет её среди остальных. Как у таверны — вывеска, у кузни — эмблема. У тебя тут скоро будут твои клейма, своя продукция с ними, чтобы другие знали. Как ты её назовёшь?

Вопрос застал меня врасплох. Я задумался на секунду, глядя на отсветы пламени, прыгающие на бронзовых обручах печи. Мысль, которая пришла, была настолько очевидной, что я даже удивился, что не озвучил её раньше. Я посмотрел на неё, встретив её ожидающий взгляд.

— А это не очевидно? — спросил я спокойно.

Аня наклонила голову набок, её брови слегка сдвинулись в лёгком недоумении. Я же сделал небольшую паузу, давая ей время подумать, а потом произнёс чётко и ясно, глядя прямо на неё:

— Конечно же: «Алая Подкова».

Воздух в мастерской будто замер. Гул печей внезапно показался громче. Глаза Ани расширились. Не от страха или даже не совсем от удивления, а от чего-то такого, что ударило глубже, чем ожидалось. Зрачки её стали огромными, тёмными, в них отразился и отблеск пламени, и моё лицо. Она застыла на месте, её пальцы непроизвольно сжали край фартука. Она смотрела на меня, не моргая, будто пытаясь прочесть в моём выражении что-то ещё.

Затем, резко, почти рывком, она отвернулась. Её плечи напряглись.

— Понятно, — выдохнула она, и в её голосе была странная, сдавленная нота. — Понятно. Я… мне надо… — Она не закончила фразу, просто резко почти выбежала из мастерской в наступающие сумерки, её шаги быстро затихли на утоптанной земле двора.

Я остался стоять с подносом в руках, глядя на пустой проём двери. В последний миг, перед тем как она отошла слишком далеко, когда свет от кристалла (только-только постепенно сменяющийся с оранжево-красного на ночной, тускло-голубой) упал на её профиль, мне показалось, что я увидел что-то. Блеск: быстрый, мокрый отсвет от чего-то маленького стремительно падающего вниз, пойманного алым заревом заката, что ещё не совсем угас на западе.

Я медленно вздохнул, поставил поднос на верстак и снова взял в руки охладевшие клещи с незаконченной петлёй. Сергей, молча постояв ещё мгновение в дверях, кивнул нам и ушёл следом за моей званой сестрой.

Гракх, доев свою порцию, издал тихое, шипящее «сссс» и вернулся к своим мехам. Работа в «Алой Подкове» продолжилась. Жар печей и горна был надёжнее любых слов и прочнее любых воспоминаний, даже тех, что оставляли на глазах блестящие солёные следы.

Лежа на толстой ветке старой сосны, в пятидесяти шагах от забора хутора, Тишина заставила своё дыхание стать ровным и почти бесшумным. Её куртка и штаны, пропитанные специальной смесью из толчёного сланца, древесного угля и высушенных корней папоротника, пахли теперь не человеком, а сырой землёй и лесной пылью. Это была её броня против носа того проклятого волколюда.

Миссия казалась скучной слежкой за провинциальным мальчишкой. Пока не выяснилось, что у мальчишки целый зверинец. Сначала один — тот самый Серый Коготь, Сергей. Его нюх был неестественно острым, даже для зверолюда. Первую же ночь, когда она заняла позицию на краю леса, он вышел из дома, втянул воздух и повернул голову прямо в её сторону. Она замерла, слившись с корой дерева, не шевелясь, пока он не ушёл, обойдя периметр с явным подозрением. С тех пор она стала использовать специальные «духи» не только на одежде, но и на коже: горьковатую мазь из толчёного кремня и определённых лишайников, которая перебивала естественный человеческий запах, заменяя его холодным, минеральным ароматом старого камня и пустоты.