Прямо на моей груди, спала маленькая фигурка. Чёрные уши-треугольники расслабленно прижались к голове, покрытой таким же тёмными, пушистыми волосами. Длинный хвост был обёрнут вокруг неё самой, как меховой шарф. Она дышала ровно и глубоко, и с каждым её вдохом и выдохом её лёгкое тельце чуть приподнималось и опускалось на моей грудной клетке. От этого зрелища (дикого, неожиданного и до неприличия мирного) у меня в голове на мгновение воцарилась полная тишина. Я боялся пошевелить даже мизинцем, чтобы не вспугнуть эту хрупкую, доверчивую картину.

Именно в этот момент я боковым зрением уловил движение в дверном проёме. Медленно, стараясь не шевелить головой, я перевёл взгляд.

В приоткрытой двери, словно тень, стояла Аня. Она была одета в простую домашнюю рубаху и юбку, а её каштановые волосы были аккуратно заплетены в косу. На её лице не было ни удивления, ни беспокойства: только огромное, сияющее умиление, которое она едва сдерживала. Увидев, что я проснулся и заметил её, она быстро прижала ладонь ко рту, но из-под неё всё равно вырвался тихий, сдавленный смешок. Потом она подняла указательный палец к губам, изобразив преувеличенное «тсссс», но её глаза при этом все равно смеялись. Развернувшись на пятках с грацией кошки, не издав ни звука, она скользнула вниз по лестнице, оставив за собой шлейф тихой, довольной девичьей радости и озорства.

Я остался один на один с ситуацией. Правила были универсальны для всех вселенных, их я усвоил ещё в прошлой жизни: если кошка избрала тебя местом для сна, твоя миссия — сохранять неподвижность до победного конца. Твои желания, потребности, онемевшие конечности — ничто не имеет значения. Ты — живой, тёплый матрас, и от тебя требуется только одно: не шевелиться. Ирония судьбы была в том, что теперь это правило применялось к человекоподобному существу, но, судя по всему, её кошачья натура была сильнее.

«Хмм, если сравнивать по весу, то можно считать это взрослым мейн-куном?»

Прошло несколько долгих минут. Я лежал, глядя в потолок, чувствуя, как тепло от маленького тельца проникает сквозь рубаху, и пытаясь дышать как можно тише и ровнее.

И тут одно из чёрных ушек дёрнулось, будто наконец почувствовав мой дискомфорт. Потом второе. Они навострились, повернулись как локаторы, уловив, должно быть, изменение в ритме моего дыхания или сердцебиения. Золотистые глаза медленно открылись: в них не было паники, лишь ленивое, сонное любопытство. Она не спрыгнула, не зашипела. Медленно, с кошачьей грацией, она вытянула передние лапки, потянулась, её коготки на секунду вылезли и спрятались обратно (еще одна черта, что досталось ей от её звериной части). Затем девочка села прямо на моей груди, поджав под себя задние лапы, и уставилась на меня. Её взгляд был пристальным и изучающим, без тени страха и сомнений.

Наконец-то я смог вдохнуть полной грудью, хотя тяжесть с груди никуда не делась, просто сменила свою форму, жара тоже поутихла. А вот что делать дальше — я не имел ни малейшего понятия. Язык заплетался. В конце концов, я просто растянул губы в неловкую, скорее защитную улыбку и выдавил из себя хриплое:

— Доброе… утро.

Её реакция была мгновенной и настолько неожиданной, что мой мозг на секунду отключился для перезагрузки.

— Я вольновалась, мням, — проговорила она, почти выпалив.

Её голос был тонким, с характерной сиповатостью, а произношение искажалось: «волновалась» превратилось в «вольновалась», а в конце добавилось это кошачье «мням», которое могло означать что угодно. Но смысл был ясен как день.

Я застыл. Не просто опешил: я онемел. Все мои мыслительные процессы встали в тупик перед этой простой, прямой констатацией факта, произнесённой тем, кого я всё ещё подсознательно считал диким, неговорящим и травмированным ребенком или зверьком. В комнате повисла густая, неловкая тишина. Я смотрел на неё, она — на меня. Казалось, эта пауза длится вечность.

Прервала её, конечно же, она сама. Словно осознав, что сказала слишком много, или просто ей наскучило молчание: она резко, чуть ли не сердито, добавила:

— Бользе тьак не дьелай, — и её золотые глаза сверкнули упрёком.

Она не отводила взгляда, и в её позе читалась напряжённая серьёзность. Моих мозгов хватило только на то, чтобы улыбнуться ещё более неловко и пробормотать:

— Постараюсь…

Ответ последовал незамедлительно, с лёгким, но явным шипением:

— Не сьтяльайся, а не дьелай! Шиии…

И на последнем шипящем звуке, похожем и на кошачье недовольство, и на человеческое «ш-ш-ш», она ловко развернулась. Её хвост мелькнул в воздухе, «лапки» бесшумно коснулись половиц, и через мгновение она исчезла в дверном проёме, растворившись в полумраке лестницы. От неё не осталось ни звука, ни стука когтей, ни шороха. Будто явилась мне только что не она, а её призрак.

Я лежал ещё с минуту, переваривая произошедшее. «Волновалась». «Больше так не делай». И имя я так и не спросил. Вернее, даже мысли такой не возникло: настолько я был выбит из колеи.

С трудом поднявшись с кровати, я подошёл к окну в своей комнате. Рассвет только-только начинал красить небо на востоке бледно-розовой полосой.

Пока я разглядывал пробуждающейся день, в голове непрошено всплыли обрывки недавних событий, а также мысли скорого будущего: моих планов на ближайшие дни. Пора было вставать, умываться, завтракать и приступать за работу: новый день ждёт!

После утреннего инцидента с чёрноухой гостьей и короткого, оглушившего своей прямотой диалога, воздух в комнате казался гуще обычного. Я ещё несколько минут стоял у окна, наблюдая, как розовеет восток, и пытался привести мысли в порядок. «Волновалась». Эти слова звучали в голове настойчивым эхом, перемешиваясь с неловкостью и каким-то странным, тёплым чувством, которое я не спешил анализировать.

Снизу уже доносились привычные утренние звуки: скрип половиц под чьими-то шагами, глухой стук чугунка о плиту, тихий голос Ани, что-то говорящей Сергею. Жизнь на нашем хуторе просыпалась. Пора было и мне включаться в её ритм.

Умывшись ледяной водой из ведра у крыльца, я обратно зашёл в дом. На кухне пахло дымком и варёной крупой. Аня, уже полностью приведшая себя в рабочий вид, помешивала что-то в котелке. Она бросила на меня быстрый, игривый взгляд, полный немого вопроса «Ну как?», но вслух лишь сказала:

— Каша готова. Хлеб на столе.

Я кивнул, сел и стал есть, погружённый в свои планы. Сегодняшний день я твёрдо решил посвятить не новым открытиям, а укреплению фундамента. А фундамент моих магических экспериментов трещал по швам от нехватки энергии. Личный запас, даже усиленный кольчугой-аккумулятором и связанными с ней артефактами, был каплей в море для амбициозных проектов. Мне нужна была настоящая электростанция и аккумулятор. Пусть стационарные, пусть медленно заряжающееся, но мощные.

Закончив завтрак, я с Гракхом направился в мастерскую. Утренний свет, пробивавшийся через высокие окна, освещал просторное помещение, ещё пахнущее свежей древесиной и камнем. В углу, у задней стены, покоилась моя «пирамидка» — стопка бронзовых дисков на стальном стержне, надёжный, но уже недостаточный мини-аккумулятор. От неё по мастерской тянулась бронзовая энергосеть: толстые провода, уходящие к двум доменным печам и горну скрытые за глиняной «штукатуркой». В каждой печи и в горне, в специальных гнёздах, слегка отсвечивали яшмы, заряженные меткой «+2 к качеству материала» — сердце моей кузни. На крыше, сквозь специальный вывод, была слышна ритмичная, ленивая поскрипывание лопастей моего малого вертикального ветряка — примитивного, но работающего сборщика дикой маны из проходящих сквозь него воздушных потоков.

Всё это было хорошо, но мало. Я подошёл к сундуку, где хранились купленные вчера камни. Откинул крышку, и внутри, на мягкой ткани, замерцали сокровища: два лазурно-голубых селенита, а также два коричневых, один белый бросок того же минерала. Я взял самый крупный: один из коричневых. Он был размером с мою ладонь, формой напоминал вытянутый, почти идеальный параллелепипед с неровными, будто слегка оплавленными гранями. Внутри его глубины спала холодная, коричневая вековая безмятежность. Селенит — дешёвый, распространённый камень, идеальный кандидат для моего эксперимента.