Корвин, увидев, как падают его люди, сжал кулаки до хруста в костяшках. Потеря почти всей группы за пару минут… Но отступать было нельзя. Он видел, как двое его лучших специалистов подготовились и вошли. Вздохнув, он последовал за ними, его массивная фигура заполнила пролом. Единственный глаз зловеще блеснул в отражённом свете, когда он переступил через порог.

Внутри было тихо, если не считать тяжёлого дыхания Корвина и лёгкого шороха шагов Тишины и Иглы. Синий дым уже рассеялся, но в воздухе висел сладковато-горьковатый запах, смешанный с пылью и гарью. Они стояли среди поля битвы: вокруг лежали тела первой волны, некоторые тихо постанывали, другие были неподвижны. Осколки бронзы поблёскивали тускло в слабом свете с улицы.

И тут скрипнули петли. Не те, что у взломанной двери, а другие: тяжёлые, давно не смазанные. Из одной из стен, которую все приняли за глухую каменную кладку, бесшумно отъехала потайная панель. Она была мастерски вписана в рельеф камня, и теперь, открываясь, обнаружила скрытый проход.

Первым вышел он. Относительно высокий, худощавый, но с жилистой силой в каждом движении. Его шерсть была цвета пепла и тумана (серой), сливающейся с полутьмой коридора. Длинные острые уши настороженно топорщились, а глаза цвета свежеотлитой меди светились в темноте холодным, животным интеллектом. В его руке был зажат бронзовый кинжал грубой, кустарной работы: лезвие неровное, рукоять обмотана кожей, но заточенное до опасного блеска. Серый Коготь вышел и замер, как страж, его ноздри раздулись, улавливая запахи: страх, пот, железо, химикаты.

За ним, из того же проёма, шагнул мальчик. Невысокий, но удивительно крепкого телосложения и уверенной походкой для своего юного возраста. Пламя рыжих волос, даже в полумраке, казалось, излучало собственное тепло. В его руках был меч, не игрушка, а настоящее оружие: прямой обоюдоострый клинок, выкованный из хорошей стали. Вдоль центрального дола, даже сейчас, слабо мерцали нанесённые серебром руны. Его глаза, зелёные и слишком взрослые для детского лица, спокойно осматривали пришельцев.

Следующим вышел маг. Высокий, сухощавый, в тёмно-коричневом камзоле, на котором виднелись следы пыли. Его лицо осунулось от усталости, под глазами залегли глубокие тени, но в его позе была непоколебимая уверенность профессионала. В правой руке был скипетр: тёмное, отполированное до зеркального блеска древко, увенчанное крупным, необработанным куском малахита, в прожилках которого угадывались причудливые узоры. Камень слабо пульсировал тусклым зелёным светом, будто вторя медленному, уставшему сердцебиению хозяина. Взгляд волшебника (тяжелый и проницательный) скользнул по Корвину, остановился на Тишине и Игле, оценивая угрозу.

И, наконец, в проёме показался последний. Щуплый, сухонький старик в поношенном темном халате. На его носу плотно сидели бронзовые очки с толстыми линзами, за которыми прятались умные, проницательные, но сейчас напряжённые глаза. Он не нёс видимого оружия, только в его левой руке была зажата небольшая, дымящаяся глиняная чашка, из которой тянулась тонкая струйка ароматного, горьковатого пара. Элиас Зольник не стал впереди, а остался в глубине прохода, за спинами остальных, как стратег, наблюдающий за развёртыванием сил.

Четверо против троих. Но в тесном, заваленном хламом и телами помещении, где каждый неверный шаг мог привести к пожару или активации новой ловушки. Воздух наэлектризовало тишиной, более громкой, чем любой боевой клич. Свет из пролома двери выхватывал лишь части картинки: блеск стали и бронзы, отсветы в глазах, неподвижные фигуры на полу. И запах: пыли, магии и приближающейся бури.

Глухой, властный стук. Это был удар, полный намерения и силы, звук, который говорил: «Я знаю, что ты внутри, и я пришёл забрать своё».

Элиас Зольник, его худые, нервные пальцы замёрзли на мгновение, а затем рванулись в действие с лихорадочной скоростью, которой я бы не ожидал от человека его лет.

— Быстро! Сюда! — его шёпот был резким, как щелчок бича.

Он отскочил к той самой стене, которую я отметил про себя как глухую, сложенную из грубого, неровного камня. Но его пальцы нашли почти невидимую впадину, нажали на некий выступ, и часть стены (идеально подогнанный, тонкий каменный блок) бесшумно отъехала в сторону с тихим скрипом давно не смазанных, но всё ещё исправных скрытых петель. За ней открылся проход в темноту, откуда пахло пылью, сухой травой и старым деревом.

— Тащите его туда! Связать покрепче, и рот как следует заткнуть, вон какие-то старые пыльные тряпки! — бросил он через плечо, его глаза за толстыми линзами горели холодным, ясным огнём азарта подспудного страха. — Мне надо ответить и подготовиться.

Сергей и Скалз схватили Крота под мышки и втащили его в темноту потайной комнаты. Я последовал за ними. Старый алхимик остался снаружи на секунду, что-то щёлкнув и затем втиснулся внутрь. Панель (та самая, что выглядела как часть монолитной стены) закрылась с таким же бесшумным скрипом, оставив нас в полной темноте. На мгновение я услышал только наше тяжёлое дыхание и тихий стон Крота.

Затем щелчок, и в небольшой комнате вспыхнул мягкий, рассеянный голубоватый свет от крошечных кристаллов, вмурованных в потолок. Это было не комната, а скорее широкая, просторная кладовая, вырубленная прямо в скальном основании дома. Полки, грубо сбитые из тёмного дерева, тянулись вдоль стен до самого потолка, заставленные ящиками, свёртками, странного вида приборами из бронзы и стекла, запылёнными фолиантами в кожаных переплётах. В воздухе висела густая, сладковатая пыль десятилетий, смешанная с запахом сохнущих трав и металла. В центре стоял малый дубовый столик, заваленный бумагами и инструментами.

Снаружи, сквозь толщу камня, донёсся приглушённый, но ясный грохот: это топоры били в дверь. Элиас, не обращая внимания на звук, прошёл к стене, где среди полок была ещё одна, почти незаметная щель, прикрытая деревянной заслонкой. Он прильнул к ней глазом.

— Свет, — прошептал он, щёлкнув пальцами.

Голубые кристаллы в стенах коридора мгновенно погасли, погрузив кладовую в кромешную тьму.

— Они уже ломают. Дуб крепкий, но не вечный…

Звуки снаружи стали громче: треск ломающегося дерева, крики, тяжёлые удары. Элиас отшатнулся от щели, его лицо было бледным, но сосредоточенным. Он обернулся к Скалзу, и на его тонких губах появилась кривая, почти торжествующая ухмылка. В голубоватом отсвете она выглядела особенно призрачной.

— Ну что, дорогой друг, — его голос звучал тихо, но с отчётливыми нотками язвительного удовлетворения. — А ты ведь говорил, что моя паранойя чрезмерна, что я закапываюсь в своих бумагах и выдумываю угрозы. «Кому ты нужен, старый еретик?» — помнишь? А теперь смотри: всё было не зря. Ко мне в дом, в мой тихий, забытый всеми уголок, вламывается толпа уличных бандитов с топорами.

Скалз стоял, опираясь на свой скипетч. Его осунувшееся лицо в полумраке выражало крайнюю усталость и… досадливое признание. Неловкая улыбка тронула уголки его губ.

— Ладно, ладно, Элиас, — пробормотал он шёпотом. — Не время для «я же говорил». Что теперь?

— Теперь мы наблюдаем и действуем, — парировал Зольник, снова припав к щели.

Его длинные, костлявые пальцы пошарили по ближайшей полке и нащупали небольшой, заострённый кусочек древесного угля, валявшийся среди прочего хлама. А магистр земли пока достал небольшой бурдюк из-за пазухи и отпил из неё своей горькой водицы.

— У меня для такого случая кое-что припасено. Ведь паранойя — это лишь другое название для предусмотрительности.

Он начал чертить прямо на грубой поверхности каменной стены возле смотровой щели. Уголь скрипел, оставляя чёрные, неровные линии. Он рисовал быстро, с уверенностью давно выученных движений, шепча что-то под нос на языке, который звучал чуждо и древне: полный шипящих согласных и певучих гласных. Я уловил знакомые имена: «Аэрос… Эола…» — боги ветра. Элиас не призывал их как божеств в молитве; он обращался к принципам, к силам, которые они олицетворяли, как к коллегам по ремеслу, чьи законы он изучал долгие годы.