С резким, порывистым движением, которого от него никто никогда не видел и не ожидал, барон схватил со своего прибора нож и со всей силой, с тихим сдавленным звуком ярости он вонзил его в стол.

Тхум!

Звук был глухим, но отчётливым. Острое лезвие прошло сквозь тонкую льняную скатерть, сквозь сукно подкладки и вонзилось в массивную столешницу из дуба. Нож замер, дрожа от удара, а его рукоять торчала, как странный, зловещий памятник провалу.

Служанка, как раз подходившая к столу, коротко и испуганно вскрикнула. Её руки дрогнули, фарфоровая конфетница выскользнула и упал на каменный пол у камина, разбившись с оглушительным, звонким треском. Конфеты мгновенно разбежались по всему серому полу, осколки фарфора разлетелись во все стороны. Девушка застыла в ужасе, прижав руки ко рту, её глаза, уже полные слёз, были устремлены на барона, потом на разбитый кувшин, потом снова на барона.

Варфоломей не дрогнул. Он лишь слегка напрягся, готовый ко всему, но его взгляд оставался опущенным в пол, демонстрируя покорность. В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием служанки и тиканьем часов. Запах кофе, горький и густой, заполнил пространство, смешавшись с пылью в «солнечных» лучах.

Барон Лествицы медленно поднял голову. Его лицо было бледным, но не от страха, а от сконцентрированной, ледяной ярости. Его карие глаза, обычно холодные и расчётливые, теперь горели тёмным, почти чёрным огнём. Он смотрел не на служанку, не на Варфоломея, а на торчащий из стола нож, на этот символ его собственной, недопустимой слабости. Он видел искажённое отражение своего лица в полированном лезвии.

— Убери за собой, — произнёс он наконец, и его голос был тихим, но таким острым, что, казалось, мог резать стекло.

Он говорил служанке, даже не глядя на неё.

Девушка, всхлипывая, кивнула и бросилась собирать осколки и конфеты трясущимися руками, её страшно было подумать, сколько это стоит: половину её годового жалования, больше? Всё это она делала в гробовой тишине, под взглядом двух мужчин.

Барон откинулся на спинку стула. Он закрыл глаза на мгновение, и когда открыл их снова, пламя в них погасло, сменившись привычной, ледяной гладью. Но напряжение в его челюсти, в сцепленных на коленях пальцах, выдавало бурю, всё ещё бушующую внутри.

— Потом закончишь, выйди. — приказал хозяин своей служанке.

Девушка не решаясь поднять взгляд спешно покинула помещение.

«Дорн», — снова подумал он, уже спокойнее, аналитически. — «Это меняет расстановку. „Ворона“ можно списать. Они были наёмным и временным инструментом, связь с нами… минимальна. Но Корвин…» — Он задумался, его взгляд устремился к портретам, весящим на стене.

— Варфоломей, — сказал дворянин, и в его голосе вновь зазвучала привычная, неспешная власть. — Что ж, значит, наши методы должны стать тоньше. Уходи, мне надо подумать. Я дам тебе новые инструкции через пару часов.

Варфоломей, не задавая вопросов, молча склонил голову в почтительном поклоне, развернулся и вышел из столовой, оставив барона наедине с остывшим завтраком, вонзённым в стол ножом и тиканьем часов, отсчитывающих время до новой, более опасной фазы этой скрытой войны. Барон Лествицы остался сидеть так какое-то время наедине с самим собой, его взгляд был прикован к лезвию ножа, отражающему бледный утренний свет.

Я открыл глаза, и в них ударил яркий свет, пробивавшийся сквозь щели в ставнях комнаты в «Золотом Якоре». Голова была немного тяжёлой. Я потянулся, кости похрустывали. Рядом, на кровати, уже бодрствовал Сергей.

Он сидел на краю, аккуратно разматывая повязку, где вчера была ядовитая царапина от клинка. Я приподнялся на локте, чтобы лучше рассмотреть рану.

— Как себя чувствуешь?

Сергей повернул ко мне своё лицо. Его медные глаза, вчера мутные от боли и яда, сегодня снова светились привычной остротой и спокойной силой. Он фыркнул, коротко, почти по-собачьи.

— Лучше. Зудит, но заживает.

Я присмотрелся к царапине. Вместо страшного почерневшего разрыва с воспалёнными краями теперь была лишь розоватая, чуть влажная полоска свежей кожи, идущая по мышце. Вокруг неё исчезли и отёк, и краснота. Я чуть не присвистнул, впечатлённый этим зрелищем. Конечно, эффект от мазей и обработки ран имел место быть, но обычному человеку понадобилось бы менять пропитанные бинты неделю, если не больше, да ещё и рисковать заражением крови. А тут… все буквально заживало, как на собаке. В волколюде, видимо, сидела не просто выносливость, а какая-то звериная, хищная регенерация. Если у Сергея всё затягивалось за ночь, то что бы творилось с Гракхом, ящером, всё бы затягивалось прямо на глазах? Наверное, царапины у того заживали бы за считанные минуты. Надо будет поскорее почитать энциклопедию по зверолюдям, как будет свободная минутка.

Мы умылись ледяной водой из глиняного кувшина, она взбодрила окончательно. Оделись быстро: я в свои обычные походные штаны и рубаху, под которой чувствовалась знакомая тяжесть и прохлада бронзовой «кольчуги». Сергей натянул простую холщовую рубаху и кожаную безрукавку, скрывавшую остатки повязок.

Спустившись в общую столовую «Золотого Якоря», мы застали уже отголоски позднего завтрака. Воздух был густ от запахов жареного сала, лука, свежеиспечённого ржаного хлеба и варёной овсянки. Горстка запоздавших постояльцев (пара купцов и человек в одежде странствующего ремесленника) неспешно доедали свои порции. Хозяин Олег, массивный и невозмутимый, вытирал широкой тряпкой стойку. Он лишь кивнул нам, увидев нас спускающихся с лестницы.

Мы уселись за свободный стол у окна. Я заказал нам по миске густой овсяной каши с толстыми ломтями сала и луком, и по кружке горячего травяного взвару. Сергей, как всегда, был немногословен. Он ел методично, с тем сосредоточенным, почти благоговейным вниманием, с каким дикий зверь поглощает добычу. Каждая ложка, каждый кусок хлеба уничтожались с максимальной эффективностью, без лишних движений. Его аппетит только усилился после вчерашней потери крови и борьбы с ядом.

Пока я медленно ел свою кашу, согревая ладони о глиняную кружку, мысли невольно возвращались к вчерашней ночи. Картины всплывали чёткими и яркими красками, будто выгравированными кислотой. Бронзвоые марионетки Элиаса, танцующие в полумраке коридора и разящие бандитов призрачным синим дымом. Магия воды и света капитана Дорна. Но больше всего впечатлило другое.

Я закрыл глаза, и снова увидел это: магистр Скалз, высокий и невозмутимый в своём коричневом камзоле, поднял свой малахитовый скипетр. И земля… ожила. Грязь, почва с клумб, камешки с мостовой вздыбились, потянулись вверх, как глиняные щупальца, обвивая ноги, бёдра, торсы бандитов с чудовищной, неумолимой силой. За секунды целая группа вооружённых головорезов была скована по рукам и ногам живыми каменными путами. Это была не грубая сила, а абсолютный, тотальный контроль. Магия не разрушения, а подчинения самой материи.

Именно эта мысль, как искра, зажгла в моей голове целую цепь рассуждений. Мои сегодняшние планы на кузню вдруг показались не просто сложными, а архаичными, нелепыми на фоне такого мастерства.

Мне нужен был новый мановый аккумулятор и «ветрогенератор», как я мысленно его называл. Горизонтальная ось с лопастями, которые ловили бы потоки воздуха, крутились и захватывали из них ману, накапливая её в кристаллической или металлической сердцевине аккумулятора. Текущая модель, вертикальные крутящиеся овалы, была жалким подобием того, что мне было нужно. Её лопасти были грубо выкованы из тонкого бронзы, их форма была далека от оптимальной, вес — слишком велик, чтобы легко вращаться даже при хорошем ветре. Я рассчитывал выковать новые, более лёгкие, аэродинамичные и уже для горизонтального ветряка (классического для моего старого мира). Но ковка… Даже с моими навыками и помощью Гракха это была долгая, кропотливая работа по гибке и вытяжке металла, с постоянным риском перегрева, образования трещин, неточности формы. Одна лопасть — полдня работы. А их нужно минимум три (оптимальное число), а лучше шесть или девять для ещё трех поглотителей маны.