— Взламывайте! — скомандовал Корвин, не меняя интонации.

Вперёд шагнули двое самых здоровенных громил, с тяжелыми, предназначенными для рубки леса топорами на широких топорищах. Они даже не разбежались. Синхронно раздался первый парный удар: глухой и тяжёлый. Обугленное дерево треснуло. Второй удар — и щель превратилась в брешь. Ещё несколько мощных, методичных ударов — и то, что осталось от двери, с грохотом рухнуло внутрь, подняв облако пыли.

Никакого магического ответа не последовало: рунная защита была сожжена и физически уничтожена. В образовавшийся пролом, из которого валил дым, хлынул свет факелов с улицы, выхватывая из темноты прихожей клубящиеся клубы пыли, очертания полок, тени.

И первый из бандитов, пригнувшись и прикрывшись щитом из сбитых досок, с диким криком ворвался внутрь дома Элиаса Зольника. За ним, тесня друг друга, ринулись остальные, заполняя узкое пространство грохотом сапог, бряцанием оружия и хриплыми выкриками. Штурм начался.

Клубы пыли и едкого дыма от сожжённых зелий ещё висели в воздухе, когда первый бандит, пригнувшись за своим самодельным щитом из грубо сколоченных досок, переступил через порог и вжался в тень прихожей. За ним, пятясь друг к другу спинами, проскользнули ещё двое: один с толстой, увесистой дубиной, окованной ржавым железом, второй — с длинным, кривым ножом в каждой руке. Вслед за ними, тяжёлой поступью, вошли двое верзил с топорами, только что разнёсшими дверь. Их широкие плечи почти касались косяков. Ещё двое — с факелами, высоко поднятыми над головой, — завершили первую волну. Семеро. Они заполнили узкое пространство прихожей, превратив её в кишащий, тенистый улей.

Снаружи, за проломом, Корвин жестом остановил остальных. Его единственный глаз холодно оценивал обстановку. Нет смысла бросать всех сразу в неизвестную ловушку. Пусть эти семь разведают, выявят защиту, заплатят своей шкурой, если нужно. Он отдал приказ тихим, сиплым шепотом: «Ждать».

Внутри бандиты продвигались медленно, опасливо. Свет факелов плясал по стенам, выхватывая из мрака хаотичные груды книг, свитков, рулонов пергамента, сваленных вдоль стен до самого потолка. Воздух был густым от запаха старой бумаги, кожи переплётов, пыли и ещё чего-то горького, химического. Каменные стены, грубо отёсанные, местами покрытые лишайником, были усыпаны нишами, в которых стояли магические светильники: сейчас они были тёмными, безжизненными. Единственным светом оставались два трепещущих факела, от которых на кучи книг падали длинные, пляшущие тени. Искры с факелов, шипя, гасли в пыльном воздухе, но каждая угрожала превратиться в катастрофу: одна случайная искра, упавшая на сухой пергамент или рассыпавшиеся листы — и всё это хранилище знаний вспыхнуло бы как порох.

Впереди, в дальнем конце помещения, угадывался проём, ведущий к узкой, крутой винтовой лестнице, уходившей вверх, в темноту следующих этажей. Все остальные проходы (деревянные двери, арки) были либо закрыты массивными, потемневшими от времени засовами, либо наглухо замурованы грубой каменной кладкой, сливавшейся со стеной. Маршрут был один.

Человек со щитом, осторожно тыкая перед собой древком небольшого копья, почти достиг первого поворота у основания лестницы. Его тень, гигантская и уродливая, металась по стопкам книг.

И в этот момент факелы погасли: не с тихим завыванием, не от сквозняка, они исчезли, будто их поглотила сама тьма. Один миг, и свет сменился кромешной, почти осязаемой чернотой, нарушаемой лишь слабым серым отсветом из пролома двери. Послышались удивлённые, переходящие в панические выкрики бандитов.

— Чёрт!

— Света! Дайте света!

— Не вижу ничего!

— Ко мне!

— Прижмитесь к друг другу!

Но прежде чем кто-то успел что-либо предпринять, в темноте зашелестело. Сначала тихо, как падение сухого листа, затем громче: металлический скрежет, лязг, сухое постукивание. И из тех самых груд книг, из-под свитков, из темных углов поползли… существа.

Маленькие, не выше лодыжки взрослого человека, неуклюжие фигурки, отлитые из старой, потемневшей от времени и патины бронзы. Они напоминали карикатурные изображения насекомых или, скорее, жуков-марионеток с шаровидными суставами, простыми геометрическими формами вместо голов и туловищ, длинными, тонкими конечностями. В их груди, на месте, где должно было быть сердце, слабо светился тусклый, холодный синий огонёк, отбрасывающий призрачные блики на окружающие книги и потолок.

Движения их были крайне медленными, шумными и предсказуемыми. Они ковыляли, волоча ноги, с глухим стуком ударялись о пол, протягивая тонкие бронзовые пальцы. Казалось, их можно было просто отшвырнуть ногой.

Что бандиты и попытались сделать. Охваченные сначала страхом, а затем презрением к этой жалкой механической мелочи, они начали давить марионеток. Тот, что с дубиной, со всей силы опустил её на одну из фигурок. Другую грубо пнули ногой: бронза звякнула, погнулась, и марионетка отлетела в сторону, ударившись о стену и рассыпавшись на несколько частей. Но в момент разрушения её синее сердечко вспыхнуло ярко, почти ослепительно, и выпустило в воздух плотную струйку дыма такого же синего, неестественного цвета. Дым был густым, тяжёлым, он не рассеивался, а словно стелился по полу, медленно поднимаясь вверх.

Третья марионетка была раздавлена сапогом верзилы с топором: и снова вспышка, снова струйка сизого дыма. Четвертую пригвоздили ударом ножа. Каждое уничтожение сопровождалось короткой синей вспышкой и выбросом всё того же дыма.

— Чепуха какая-то! — фыркнул один из бандитов, отфутболивая последнюю фигурку.

Но не прошло и пары секунд, как первый из них, тот, что забил дубиной марионетку, резко закашлялся. Кашель был сухим, лающим, будто в горле застряла наждачная бумага. Он схватился за грудь, глаза его в полутьме широко распахнулись от ужаса и непонимания. Головорез попытался сделать шаг назад, к свету из двери, и это даже ему удалось, он вышел наружу, однако его ноги подкосились, и бандит тяжело рухнул на камень у крыльца, в уже выползшее и клубящееся облако синего дыма. Вслед за ним закашлялся второй, затем третий. Они падали, как подкошенные, издавая хриплые, прерывисты звуки, барахтаясь несколько мгновений, а затем затихали, погружаясь в глубокий, неестественный сон или, что было ещё весомее, в полное беспамятство. В какой-то момент дым, что поднялся достаточно высоко, быстро развеялся, а семь человек, всего за несколько десятков секунд, превратились в неподвижные груды на пыльном каменном полу, окружённые осколками бронзы и медленно рассеивающимися крохотными остатками синего тумана.

У входа, за пределами зоны действия дыма, Тишина и Игла наблюдали. Они не дрогнули, не проявили ни малейшего волнения. Их глаза, привыкшие к темноте, фиксировали каждую деталь: потухание огня, появление марионеток, их медлительность, и главное — эффект дыма.

— Газовая ловушка, — тихо констатировала Тишина, её голос был ровным, аналитичным. — Анестетик или нейротоксин быстрого действия на вдыхание. Механизмы — простые триггеры и распылители.

— Их жертва не была напрасной, — так же тихо отозвался Игла, его узкие глаза скользнули по неподвижным телам. — Дым тяжёлый, но почти развеялся. Однако нужна защита на случай новой волны букашек.

Они действовали слаженно, без лишних слов. Тишина достала из потайного кармана на поясе небольшую плоскую фляжку из тёмного стекла и два лоскута плотной, грубой ткани. Она отлила немного жидкости на каждый лоскут. Жидкость была маслянистой, с резким запахом мяты и чего-то химического, от которого слегка щипало в носу. Быстро смочив ткань, они сделали себе импровизированные повязки, закрывающие нос и рот. Состав должен был нейтрализовать большинство известных ей газов и токсинов, или хотя бы дать им время на реакцию.

— Идём осторожно, возможны другие сюрпризы, — шепнул Игла.

Они, как тени, проскользнули внутрь, стараясь не касаться пола, где ещё могли оставаться микроскопические частицы реагента, и не вдыхать глубоко, несмотря на повязки. Их движения были бесшумными, кошачьими, полными профессиональной осторожности.