Лизард, войдя в дом, остановился у порога. Его глаза, привыкшие, вероятно, к полумраку клеток или подвалов и ночи снаружи, сузились от обилия света: в комнате горели две масляные лампы, которые Аня, видимо, зажгла к нашему приходу. Он медленно повертел головой, осматривая пространство. Его взгляд задержался на печи, от которой исходил жар. Для него, существа, устойчивого к огню, это, наверное, было как родная стихия. Потом он посмотрел на стол, на пищу. Я не знал, что едят лизарды, но сейчас он видел обычную человеческую еду. Интересно, понравится ли?

— Садись, — сказал я ему, указывая на лавку у стола рядом с тем местом, где жар от печи был наиболее интенсивным. — Ужинаем.

Гракх издал ещё одно шипение, более короткое, и тяжело переступил через порог. Его когтистые ступни с мягкими подушечками глухо ступали по дубовому полу. Он подошёл к столу, сел на указанное место. Лавка слегка прогнулась под его весом, но выдержала. Он сидел прямо, его хвост лежал на полу, обвивая ножку стола. Руки с длинными пальцами, заканчивающимися не когтями, а скорее крепкими ногтями, похожими на толстые изогнутые пластины, он положил их на колени. Ящер смотрел на миску в центре стола, ноздри слегка вздрагивали, улавливая запах.

Аня между тем активно разливала похлёбку. Она взяла половник и стала наполнять миски, начиная с моей, потом Сергея, потом Гракха, и наконец свою. Густой, золотистый бульон, куски тёмного куриного мяса, ломтики картофеля, морковь, луковица, пряности: всё это выглядело простым, но от этого не менее аппетитным.

— Хлеб свежий, только из печи, — сказала Аня, отламывая от каравая крупные ломти и кладя их рядом с каждой миской. — Ешьте, пока горячее.

Сергей уже протянул руку к ложке. Он ел всегда методично, быстро и сосредоточенно, как будто сама трапеза была важным ритуалом восстановления сил. Я тоже взял ложку. Первый глоток похлёбки обжёг губы, но это был приятный, согревающий жар. Бульон был наваристым, с лёгкой жирностью от курицы, картофель разварился до состояния, когда он почти таял во рту, морковь давала сладость, лук — лёгкую остроту и аромат, а еще я почувствовал немного чеснока и зелени. Было сытно и очень вкусно. После всего дня, после рынка, после встречи с Элиасом и Василием, после толчеи Аргониса это было именно то, что нужно.

Я посмотрел на Гракха: он всё ещё сидел, глядя на свою миску. Потом медленно, будто пробуя, протянул руку и взял ложку. Его пальцы обхватили ручку неловко: видно было, что он не часто пользовался таким столовым прибором. Но он зачерпнул немного бульона и поднёс ко рту. Его пасть приоткрылась, и он втянул жидкость с тихим свистящим звуком. Он замер на секунду, оценивая вкус. Потом его зрачки сузились ещё сильнее: признак концентрации, может, даже удивления. Он снова зачерпнул, на этот раз захватив кусок мяса. Прожевал медленно, твёрдыми, мощными челюстями, проглотил. И снова потянулся за ложкой: значит, нравится — хорошо.

Аня тем временем, убедившись, что всё идёт как надо, вдруг встала из-за стола. Она взяла ещё четвертую, чистую миску, наполнила её похлёбкой из большого горшочка, стоявшей у печи, отломила от каравая большой ломоть хлеба, положила в деревянную плоскую миску и потом вышла на крыльцо.

Она поставила миску на тот самый пенёк у крыльца. Поставила аккуратно, так, чтобы миска стояла ровно, а хлеб не упал. Также она положила блюдо, что предназначалось на второе, налила иван-чая в деревянную кружку и также все это вынесла на тот же самый пенёк. Потом вернулась в дом, не сказав ни слова, как будто это было самым естественным действием на свете.

Гракх, который как раз подносил ложку ко рту, остановил движение. Его глаза, те самые зелёно-чёрные, с вертикальными зрачками, скользнули к двери, потом ко мне, потом к Сергею: в них читался немой вопрос. Он не спросил вслух, но любопытство было написано на всей его чешуйчатой физиономии.

Сергей, сидевший рядом с ним, покосился на лизарда, потом на дверь. Он отложил ложку, вытер губы тыльной стороной ладони и сказал своим низким, спокойным голосом:

— Ещё один член стаи. — он сказал это без эмоций, просто как констатацию факта, а после посмотрел в глаза ящера так, словно говорил: «позже расскажу».

Гракх посмотрел на него, потом снова на свою миску. Коротко кивнул раз и вернулся к еде: его любопытство было удовлетворено этим кратким объяснением. Он, видимо, уже понял, что здесь, на этом хуторе, есть свои порядки, свои ритуалы, и его задача не нарушать их, а вписаться. И то, что для кого-то на улице оставляют еду, видимо, было одним из таких ритуалов.

Мы продолжили ужин. Молчание за столом было не неловким, а скорее уставшим и мирным. Звуки ложек о глиняных мисок, тихое чавканье Гракха, когда он ел хлеб (он предпочитал разламывать его пальцами, а не откусывать), равномерное дыхание Сергея, что уже доел и с нетерпением жал второе блюдо: всё это сливалось в один уютный и живой фоновый шум.

Когда похлёбка была съедена, Аня снова поднялась и принялась убирать пустые миски. Потом она принесла второе блюдо на стол. Это была тушёная с овощами и травами рыба: окуни, которых она, наверное, сама как-то наловила утром или днём в пруду. Рыба была нежной, пропитанной соком лука, моркови и какой-то пряной травы, похожей на чабрец.

— Это наша соседка постаралась. — С довольной улыбкой сказала Аня — Сегодня вот обнаружила пару рыбёх на пне перед обедом.

Вначале мои глаза расширились от шока, а после я тоже улыбнулся, и мы продолжили наш праздничный ужин.

Утро на бывшем хуторе Ерёмы начиналось с того же перечня мелких дел, что и любой другой день, но сегодня к ним добавилась тихая паутина новых привычек, которые медленно, день за днём, плелись между обитателями дома.

На утро я снова обнаружил овчинное одеяло в углу примятым. Надеюсь, что наша «соседка»-фелид скоро к нам привыкнет и перестанет бояться, но давить и торопить мы её не будет. Я спустился вниз после утреннего осмотра комнаты. Прохладный воздух в прихожей пах деревом, побелкой и слабым дымком из подвала: печь-лежанка, растопленная Сергеем с рассвета, уже отдавала тепло в толщу пола. Я вышел на крыльцо, умылся водой из пруда, растёр лицо ладонями. Вода была кристально чистой, с едва уловимым привкусом ила и водорослей. На противоположном берегу, в гуще камышей, шевельнулась тёмная тень, и пара желто-янтарных глаз мелькнула среди стеблей, прежде чем исчезнуть. Я не стал всматриваться, просто кивнул в ту сторону про себя и вернулся в дом.

Запах завтрака уже витал в гостиной, Аня стояла у очага на кухонном углу, размешивая в чугунке густую овсянку с кусочками вяленого мяса и луком. На столе уже стояли деревянные миски, ложки, глиняный кувшин с парным молоком от соседской коровы, купленным накануне. Видимо, Аня даже уже успела познакомиться с нашими далекими соседями по участку.

Сергей сидел на своём привычном месте у окна, спиной к стене, откуда ему был виден и вход в дом, и окно, выходящее на дорогу. Его взгляд (острый и оценивающий) скользнул по мне, словно проверяя, всё ли в порядке, прежде чем вернуться к наблюдению за улицей. Гракх занимал пространство у самой печи, его массивная спина с гребнем пластин почти касалась горячего камня. Он сидел на полу, свернув хвост кольцом, и методично точил на бруске один из кухонных ножей, ловко орудуя чешуйчатыми пальцами с короткими когтями. Шипящий скрежет стали о камень был ровным, почти медитативным.

— Серёжа, а тебе точно не холодно там у окна? — раздался голос Ани, пока она раскладывала кашу по мискам.

Она говорила спокойно, без нажима, просто задавая вопрос. Сергей повернул к ней голову, его волчьи уши слегка повернулись в её сторону.

— Нет. Спокоен здесь. Видно.

— А ещё ты не спишь в своей комнате: всё время внизу на полу. И ночью ходишь: я слышала, как дверь скрипела, — Аня поставила перед ним миску, — По-твоему, что-то не так?

Сергей взял ложку, обнюхал содержимое миски коротким, едва заметным движением носа.