И ушёл, оставив Корвина наедине с охраной и с нахлынувшими мыслями.

И вот теперь, в ледяной сырости одиночной камеры, он думал. Сидел на холодном камне, слушал, как за стеной шуршат и пищат крысы, и думал.

Молчать? Гордо уйти на виселицу, унеся тайну имени нанимателя с собой в могилу? Но зачем? Ради какой чести? Честь — для дворян, для рыцарей, для таких, как Дорн. У бандита из Ржавых Ключей нет чести. Есть выгода. А выгоды в смерти — ноль. Барон Лествицы его не спасёт. Напротив: если подумать, то такой провал, да ещё и с вмешательством капитана Дорна…

Барон постарается замести следы. И самый надёжный способ — устранить того, кто знает его имя. Корвин был не дурак. Он понимал: его смерть в тюрьме — вопрос времени, даже если он будет молчать. «Несчастный случай», «самоубийство», «внезапная болезнь» — способы найдутся. Хотя сейчас его и держали в особой камере, куда еще фиг доберешься, через множество дверей под тщательным присмотром стражников, но это не может продолжаться вечно.

А если заговорить? Сдать барона. Согласиться на сделку с правосудием. Это не спасёт от тюрьмы, конечно. Каторга, рудники, лесоповал — это на долгие годы. Это ад, но это жизнь. И не только его жизнь. Он мог бы… попытаться выторговать что-то для своих ребят. Особенно для Васьки-дурака. Мальчишка горячий, глупый, но абсолютно злой или потерянный. Каторга его, может, и сломает, но и научит, остепенит. А там… Время — великий лекарь и великий организатор побегов. Война, амнистия, эпидемия, смена власти… Шансы, пусть мизерные, но есть. Главное — выиграть время и остаться в живых.

Мысль о сделке, сначала казавшаяся дикой, предательской по отношению к своему же криминальному кодексу, начала обрастать логичными, прагматичными доводами. Он даже почти представил, как завтра скажет капитану Дорну: «Ладно, вы меня достали. Я всё расскажу». И увидит в этих усталых глазах не торжество, а просто удовлетворение от выполненной работы…

И в этот самый момент, когда мысль уже почти созрела в решение, стало тихо.

Совершенно, абсолютно тихо.

Корвин, погружённый в свои размышления, сначала не осознал. Потом его взгляд машинально метнулся к щели под дверью. Оттуда всегда пробивалась тонкая полоска жёлтого света от фонаря в коридоре и доносились звуки: покашливание, шарканье сапог, бормотание. Сейчас полоска света была на месте. Но звуков не было. Никаких. Даже привычного, едва уловимого скрипа кожаных ремней доспехов, даже дыхания.

Его единственный глаз прищурился. Инстинкт, отточенный десятилетиями в подворотнях, зашевелил волоски на затылке.

«Что-то не так…»

Он медленно, беззвучно поднялся с пола, приняв низкую, готовую к броску стойку, хотя был безоружен. Его слух, обострённый тишиной, ловил малейший шорох. Ничего. Только капающая где-то вода и биение его собственного сердца, внезапно участившегося.

И тогда он понял, что дверь… приоткрыта.

Массивная железная дверь, всегда закрытая наглухо, теперь стояла, отъехав от косяка на пару тонких пальцев. Он не слышал ни щелчка замка, ни скрипа петель. Она просто была открыта. Как долго? Непонятно.

Ледяная волна, не от сырости, а от чистого, животного предчувствия беды, пробежала по его спине. Он сделал шаг назад, прижимаясь к мокрой стене, его глаза впились в узкую чёрную щель между дверью и косяком.

Из этой щели, из темноты коридора, выплыл… силуэт.

Он материализовался бесшумно, как сгустившаяся тень. Невысокий, в тёмном, облегающем одеянии без единого блеска металла или ткани. Лицо скрывала маска. Не грубая, тряпичная повязка, а нечто иное: гладкая, бледная, словно из полированной кости или фарфора, с нарисованной на ней неестественно широкой, застывшей улыбкой. Нездоровой улыбкой, которая почти достигала глазных прорезов — тёмных, пустых дыр.

Корвин замер. Его мозг, привыкший к дракам, ножам и арбалетам, лихорадочно работал. Магия? Нет, не чувствовалось привычного для мага напряжения в воздухе, холодок или запах озона. Неужели просто проворность? Но такого уровня… Он сам когда-то был мастером незаметного приближения, но это… это было как явление призрака.

Маска была повернута к нему и не двигалась. Пустые глазницы, казалось, смотрели прямо в его единственный зрячий глаз.

И тогда подул ветерок. Слабый, едва ощутимый, но леденящий до костей. Он принёс с собой запах… миндаля, кофе и мокрой после дождя земли.

Ветерок коснулся его шеи.

Корвин инстинктивно рванулся в сторону, его рука взметнулась, чтобы защитить горло. Но он был медленным. Медленным от долгого сидения, от сырости, от возраста, от неожиданности, да и просто слишком медленным для этого монстра.

Он даже не увидел движения. Лишь короткую, тонюсенькую серебристую полоску, мелькнувшую в тусклом свете из коридора. Она прочертила в воздухе изящную, смертоносную дугу.

Боль пришла не сразу. Сначала было ощущение лёгкого, холодного касания чуть ниже левого уха. Как будто к коже приложили кусочек льда. Потом — тепло. Струящаяся, быстрая теплота, разливающаяся по шее и плечу.

Корвин попытался вдохнуть, чтобы крикнуть, чтобы броситься вперёд, хоть на что-то. Но воздух не пошёл в лёгкие. Вместо этого из его рта вырвался тихий, пузырящийся звук. Он поднял руку к шее, и его пальцы нащупали тёплую, липкую влагу, обильно сочащуюся сквозь тонкий, аккуратный разрез, перерезавший и кожу, и мышцы, и сонную артерию…

Его зрение начало меняться. Сперва края поля зрения поплыли, затянулись серой дымкой. Потом сама комната накренилась, будто палуба корабля в шторм. Свет из щели в двери расплылся в большое, размытое жёлтое пятно, а тёмный силуэт в улыбающейся маске превратился в неясную тень. Затем жёлтое пятно стало кроваво-красным, потом густо-багровым, и наконец — абсолютно чёрным.

«Сестра, похоже скоро мы встретимся вновь…»

Дом капитана Дорна стоял в тихом, ухоженном квартале недалеко от казарм стражников, но отделённый от них стеной из вековых лип и каштанов. Это был не дворец, но добротное, двухэтажное кирпичное строение под тёмно-красной черепичной крышей, с резными деревянными ставнями на окнах и небольшим палисадником, где летом цвели розы и лаванда, а сейчас, в июле, стояли кусты с тяжёлыми и спелыми ягодами смородины. В нём пахло теплом, деревом, воском для полов и легким ароматом корицы, который всегда витал на кухне благодаря стараниям хозяйки.

В ту ночь в доме царила глубокая, мирная тишина, нарушаемая лишь равномерным дыханием спящих. Капитан стражи спал на втором этаже, в просторной спальне с дубовыми балками на потолке. Его сон, как и всё в нём, был дисциплинированным и чутким: даже в забытьи часть сознания оставалась настороже, отслеживая привычные ночные звуки дома: скрип половиц, завывание ветра в трубе, тиканье маятника старинных часов в гостиной. Рядом, уткнувшись лицом в его плечо, спала его жена, Элеонора. Женщина лет сорока, с мягкими, ещё сохранившими юность чертами лица и каштановыми волосами, заплетенными на ночь в длинную косу. Её сон был глубже и безмятежнее, как и положено обычному человеку, все-таки она не отслужила среди стражников пару десятков лет.

В соседних комнатах спали их дети: старшая дочь Лидия, тринадцати лет, уже почти взрослая барышня, увлекающаяся историей и вышивкой; сын Марк, двенадцати лет, мечтавший пойти по стопам отца в стражу, но пока что больше увлекавшийся устройством хитрых ловушек для кошек и сбором гербария; и младшая, Катерина, десяти лет, чья комната была завалена куклами, мелками и любимыми книгами сказок. На том же этаже, в маленькой, но уютной комнатке под самой крышей, спала миссис Агата — пожилая, строгая, но бесконечно преданная семье гувернантка, бывшая когда-то няней и учительницей самого хозяина этого дома в детстве.

И эту идиллию разорвал стук.

Не звонок, не осторожное постукивание, а громкий, властный, настойчивый стук кулаком или скорее даже эфесом меча в дубовую дверь на первом этаже. Звук был таким резким и чуждым ночной тишине, что дом, казалось, вздрогнул целиком.