Это был лоток со сладостями. Не изысканными кондитерскими изделиями для знати, а простыми и домашними, теми, что пекут и варят в обычных семьях к праздникам или просто для души. Здесь не было заморских фруктов в шоколаде, а были родные, понятные вещи: толстые, румяные пряники, покрытые блестящей сахарной глазурью, с незамысловатым узором в виде звёзд, полумесяцев и завитушек. Рядом лежали пласты яблочной, сливовой и рябиновой пастилы: тёмно-красные, бордовые, оранжевые, посыпанные мелкой сахарной пудрой, чтобы не слипались. В плетёных корзинках горкой лежали засахаренные орехи: лесные и грецкие, блестящие от карамели. И главное: странные, плотные плитки, похожие на халву, но из смеси густого, тёмного мёда и толчёных семян подсолнуха и кунжута.

Вид и запах вызвали внезапный, почти физический приступ теплоты и… вины: Аня. Я задержался в городе гораздо дольше, чем планировал.

Без долгих раздумий я подошёл к продавцу — дородной женщине в белом фартуке.

— Дайте, пожалуйста, вот этот сладкий ассорти, — сказал я, указывая на небольшие берестяные коробочки, которые она наполняла по просьбе покупателей.

— Пряники, пастилу и мёдовую плитку? — уточнила она, и на её лице расплылась добрая улыбка.

— Да, всего понемногу.

Она ловко скомпоновала угощение: два звёздчатых пряника, три крупных куска разноцветной пастилы и аккуратный прямоугольник мёдово-ореховой сладости. Коробочку она перевязала тонкой ленточкой из луба.

— С вас двадцать медяков, милок.

Я заплатил, взял берестяной кубок, от которого тянуло сладким духом, и, наконец, направился к тому месту, где должен был ждать Сергей с повозкой.

Он и правда ждал, прислонившись к колесу, его волчьи уши время от времени поворачивались, улавливая городской гомон. Увидев меня, он выпрямился. Сергей, понюхав воздух, едва заметно улыбнулся своим волчьим оскалом.

— Для хозяйки? — спросил он, его низкий голос был едва слышен сквозь рыночный гамм.

— Для Ани, — подтвердил я, убирая покупки в сумку. — Чтобы хоть как-то замолить свою сегодняшнюю задержку. Она, наверное, уже думает, что мы с тобой где-нибудь в канаве валяемся.

Сергей фыркнул, что у него звучало как короткий, одобрительный рык, и тронул повозку. Мы покинули шум рынка. Повозка выехала за городские ворота как раз в тот момент, когда центральный кристалл Аргониса начал менять свой свет с ярко-жёлтого на более тёплый, медово-оранжевый оттенок.

Наступал вечер. Путь домой после насыщенного дня всегда ощущалась по-особенному. Дорога, утоптанная тысячами колес и копыт, вела через поля, которые уже начинали золотиться от предстоящего урожая. Скоро август. Воздух стал свежее, стал пахнуть скошенной травой, дымком дальних костров и сыростью от ближайшего леса.

Я сидел, перебирая в уме итоги дня. Регистрация кузни — есть, хотя и временная. Путь в Гильдию Артефактов — начат. Новые камни для экспериментов — куплены. Подарок для Ани — лежит у меня на коленях. Казалось бы, всё хорошо.

Но на душе было неспокойно и не только из-за волнующейся Ани. Я вспомнил Элиаса: старик взял на себя огромный риск, объявив себя тем самым загадочным инновационным кузнецом и став тем самым мишенью для всех, кто охотился за знаниями, золотом, властью и могуществом.

«Вероятно, регистрация с легализацией — это очень даже хорошо. Ведь фактически это означает протекцию от королевства, разве нет?»

На плечах всё ещё лежал груз забот, впереди маячили визит в Гильдию Артефактов и некоторая неизвестность, но сейчас, с прохладным ветром в лицо и сладким гостинцем в сумке, можно было позволить себе на мгновение просто быть тринадцатилетним парнем, который спешит домой.

Повозка, покачиваясь, уже катила по неровной грунтовой дороге. В сумке у меня лежали завёрнутые в кожу камни: холодный, глубокий аквамарин; два лазурных селенита с их призрачным сиянием; а также невзрачные, но, может быть, полезные бурые и белые обломки. В шкатулке тихо позванивали ювелирные инструменты. А на коленях грелась от тепла рук берестяная коробочка со сладостями.

Я смотрел на темнеющий впереди лес, у которого лежал наш хутор, где Аня уже зажгла светильник в нашем новом доме.

В сумерках контуры построек вырисовывались тёмными силуэтами на фоне чуть более светлого неба: угловатая крыша нового дома, мастерская, низкий забор из кольев. Окно на первом этаже светилось тёплым, жёлтым светом.

Сергей, не говоря ни слова, свернул к только что построенному просторному хлеву-навесу у дороги, чтобы распрячь Бурю, напоить её и задать корма. Я спрыгнул с повозки, почувствовав, как усталые мышцы ног ноют от долгого сидения. Сумка с книгами и покупками тянула плечо, но я не стал её снимать и оставлять Сергею, а направился прямо к дому. Воздух пах дымком из трубы и едва уловимым ароматом ужина. Желудок предательски заурчал.

Я отворил нехитрую, но крепкую дверь, и свет, тепло и знакомые запахи дома обволокли меня, как одеяло. В сенях было чисто, полы, сделанные бригадой Прохора, ещё пахли свежей сосной. Я сбросил сумку на лавку у стены и прошёл в главную комнату.

Гракх был здесь. Массивная фигура ящеролюда, подсвеченная пламенем из топки печи, двигалась у очага. Он неспешно подбрасывал в огонь толстые поленья, его зелёно-серая чешуя отсвечивала оранжевыми бликами, а длинный хвост медленно вилял из стороны в сторону. На большом дубовом столе уже были аккуратно расставлены глиняные миски, деревянные ложки и кружки. В центре стоял чугунный котёл, от которого и шёл тот самый умопомрачительный запах: баранина с кореньями, луком и, кажется, сушёными лесными грибами. Аня ходила в лес? Ну, в её навыках можно было не сомневаться, особенно под присмотром могучего Гракха.

Ящер повернул свою вытянутую голову в мою сторону, его вертикальные зрачки сузились, приспосабливаясь к свету.

— Ххозяин вернулссся, — прошипел он, не прекращая работы. — Ужшин гготов.

— Спасибо, Гракх, — кивнул я ему и обвёл взглядом комнату в поисках Ани.

Она стояла у лестницы, ведущей на второй этаж, и смотрела на меня. Не бежала навстречу, не кричала, просто стояла. На её лице, освещённом дрожащим светом свечи в её руке, я не увидел ни гнева, ни упрёков. Видел только напряжение, которое медленно, с моим появлением, начало растворяться, сменяясь глубоким, почти физическим облегчением.

И тут сработали старые, из другой жизни, шаблоны. Я мысленно готовился к разбору полётов: к вопросам «где пропадал?», «почему не предупредил?», «я тут вся разволновалась, а ты!», к холодному молчанию или сдержанному недовольству. Я даже внутренне сгруппировался, подбирая слова для оправданий.

Но реальность оказалась иной.

Аня сделала несколько шагов вперёд, поставила свечу на стол, и прежде чем я что-то успел сказать, подошла ко мне и просто обняла. По-настоящему крепко, уткнувшись лбом мне в плечо. Её руки сжали меня за спину, а её собственное тело было слегка напряжённым, будто только сейчас позволяя себе расслабиться.

— Я так волновалась, — проговорила она тихо, почти шёпотом, и в её голосе слышалось дрожание. — Всё время думала…

Я замер. Весь мой внутренний монолог, все заготовленные фразы рассыпались в прах. Я был сконфужен, ошарашен этой простой и искренней реакцией. Мои собственные руки неловко повисли в воздухе, а потом всё же поднялись и легонько, почти неуверенно, приобняли её в ответ. Рука почувствовала костяк лопаток под плотной тканой рубахой.

— Я… дома, — выдавил я наконец, и эти слова прозвучали глупо и банально даже в моих собственных ушах.

Но Аня лишь кивнула, не отпуская меня, её «угу» прозвучало где-то у меня в груди. Потом она глубоко вздохнула, резко отпустила, сделала шаг назад и быстро, тыльной стороной ладони, провела по щеке, смахивая непрошеную слезинку, которая, несмотря на все её усилия, всё же пробилась наружу. Она отвернулась, делая вид, что поправляет что-то на столе.

— Вы как раз вовремя, — сказала она уже более привычным, деловым тоном, хотя лёгкая хрипотца ещё оставалась. — Ужин готов. Сергей скоро придёт? Гракх, можно нести котёл?