Ирина из-за спины Рёкити поймала мой взгляд и постучала себя по голове кулаком, при этом выпучив глаза. Но я песню допел благополучно и после слов: And she’s buying a stairway to heaven, облегчённо выдохнул.

Тиэко смотрела на меня расширившимися глазами, и я подумал, что они у неё теперь так и останутся не по-японски круглыми.

Девушка посмотрела на деда.

— Это просто — бомба. Он лучше Планта.

Рёкити Минобэ улыбнулся.

— Да-а-а… Он удивил не только тебя. Мне нравится Роберт Плант. И соглашусь с Тиэко, ты, Миса, поёшь не хуже. А ну, ка, включи на прослушивание. Ты же записывала?

Тиэко кивнула и ткнула в какие-то кнопки на кассетной деке и на усилителе.

— Она всегда записывает себя. Ей всегда нравилось петь, а на вечеринках стесняется. Вот и прослушивает себя. А караоке это позволяет. Отличная задумка. У нас в Японии караоке становится популярным.

Кассета домоталась до конца, дека щёлкнула, переключилась на воспроизведение, и я услышал песню «Ол май ловинг» в исполнении Тиэко. По мере приближения следующей песни, я волновался всё больше и больше.

Тиэко подарила мне блок караоке и видеомагнитофон. И сказала, что обидится, если я откажусь, а с меня взяла обещание, записать на кассеты те песни, которые ей нравятся. Мы обменялись телефонами, и она обещала мне позвонить. И выслать мне почтой караоке-кассеты. А я подарил одну из своих кассет с песнями Юрия Антонова, записанных в Доме радио и аранжированных музыкантами, приглашёнными Ириной Юрьевной. Нормально получилось, кстати, получилось наложить на мой голос музыку.

Чтобы уменьшить градус восторгов в свой адрес, или наоборот поднять его так, чтобы они перестали бы удивляться, чему бы то ни было, я достал свою кассету и поставил в дек. Сначала японцы просто слушали русские песни.

— Кто поёт? — подозрительно глядя на меня, спросила Тиэко. — Ты?

Я кивнул. И тут Тиэко разулыбалась.

— Так он профессиональный музыкант! — сказала она, обратившись к деду. — Поэтому он так хорошо поёт. Так ведь? Ты учился?

Это она обратилась ко мне. Я кивнул.

— Тогда понятно, — облегчённо вздохнула девушка. — Подаришь мне кассету?

— Конечно, — сказал я. — Специально вёз тебе в подарок.

Тиэко захлопала ресницами и тогда подарила мне видеомагнитофон с караоке центром. Так у них принято у японцев. Обязательно отдариваться. А если нет, чем отдариться, подарки японцы не принимают категорически. Я знал эту особенность и использовал её не без умысла. Коварный гугенот, ага… Ну, или самому отдариться, если кто-то подарит что-то раньше. Получилось удачно.

На следующий день Тиэко отвезла нас в торговый центр, где мы спустили все свои командировочные. Все разбрелись по интересам, а мы с Тиэко пошли к музыкальным павильонам, где я взял блок аудиокассет и несколько видеофильмов с Брюсом Ли: «Кулак ярости», «Путь Дракона», «Выход дракона», «Большой босс», и Джэки Чаном: «Маленький тигр из Квантунга» и «Новый кулак ярости», «Последнее испытание Шаолиня», «Разборка в Гонконге».

Тиэко, глядя на то, как я спустил все деньги, предложила свои, но я категорически отказался и она не настаивала, но узнав, что у меня есть электрогитара, купила струны. Отдавая их мне, она сказала:

— Я не дарю тебе их. Я хочу, чтобы ты, когда играл, всегда вспоминал обо мне.

Я удивился, но струны принял. На следующий день я уже не улыбался и Тиэко это заметила.

— Почему ты не улыбаешься, как вчера? — спросила она, когда мы остались одни.

Я помолчал, подумав и сказал.

— Мы сегодня уезжаем, а это грустно.

Тогда замолчала и задумалась Тиэко. И вот, подарила струны. Струны своей любви, как она сказала.

[1] Я отдаю ей всю свою любовь. Это все, что я делаю. И если бы ты увидел мою любовь, Ты бы тоже ее полюбил.

Но Тиэко не была девушкой моей мечты, как сказал бы поэт. Она вызвала во мне восхищение и непонятный трепет, словно бы мы с ней когда-то встречались, и даже были очень близки. Это было странное ощущение. Но… Мы расстались, и я о ней тут же забыл.

Я постоянно думал о том, как я встречусь с той единственной и неповторимой, и что буду делать для того, чтобы не оттолкнуть её от себя, а наоборот, притянуть. Ведь повторить события не получится. Я и вёл сейчас себя по-другому, и выглядел иначе, и аура вокруг меня была другая, и крутилось рядом много как ребят, так и девчат.

Вернувшись во Владивосток, я подал документы в Дальрыбвтуз и легко сдал четыре экзамена: написал сочинение по русскому языку, выполнил контрольную работу по математике, сдал два экзамена устно — математику и физику.

От поездки на картошку я «отмазался», оставшись отрабатывать повинность в институте на кафедре физкультуры. Большого ремонта в этом году не было, но «косметический» требовался. Тем более, что я «подписался» обновить картинки, изображавшие олимпийский девиз: «Быстрее, выше, сильнее!».

Увидев, что я облагораживаю пространство, мне в помощники напросились несколько моих «учеников», не являющихся студентами. Это были, в основном, взрослые дядьки от тридцати и старше. Дело в том, что на время ремонта, то есть — моей трудовой повинности, тренировки прекратились, да и краской сильно воняло, вот они и предложили ускорить процесс. Я согласился и уже в сентябре мы тренироваться продолжили.

Студенты, и вновь поступившие, и приехавшие с практики, начинали учёбу только в октябре. Вот и моя группа МА-22 собралась только в начале семестра. Однако уже в конце сентября в секцию записались те ребята, которых я знал по той жизни. С некоторыми мы потом долго дружили и после института. Сейчас я их знал, они меня нет. Поэтому я на них просто смотрел, а они смотрели на меня. Принюхивались, приглядывались. И удивились, когда я оказался на первой лекции по химии.

— Так ты студент, что ли? — спросил меня Эдик Сушицкий несколько разочарованно.

Он, и ещё пара человек, были в группе самыми старшими, поступившими в институт после армии.

— Как видишь, — ответил я. — Судя по твоему тону, это тебя расстроило?

— Да, нет, — смутился он. — А как ты будешь совмещать учёбу и тренировки?

— Как и в школе, — пожал я плечами. — Прошли пары, пошёл в спортзал. Я ещё и на полставки в качестве тренера по волейболу на кафедре физкультуры подрабатываю. Какие вопросы? Вы ведь тоже подрабатывать будете. На жизнь зарабатывать. На одну стипендию не проживёшь.

— Это — да, — сказал Эдик, почесал затылок и улыбнулся. — Хорошо, что ты у нас учишься. А что на картошку не ездил?

— Здесь на кафедре отбывал, — пояснил я.

Постепенно вокруг нас собрались ещё ребята — «каратисты». На секции я, как и полагается тренеру, дистанцировался от учеников. Ибо… Тренировка подразумевает концентрацию внимания и трепет перед сэнсэем. Здесь же они подходили ко мне и пожимали руку. Улыбались. Улыбался и я. Но сдержано. Ибо… Сейчас я был другим и цели у меня были другие, нежели тогда.

Тогда я ни о чём не думал, кроме музыки, шмуток, спорте, девчонок. Об учёбе я не думал совсем. Сейчас я тоже об учёбе не думал. Что о ней думать? Но распи*дяем я не мог быть в принципе. Слишком много было поставлено мной на мой имидж. Да, и под пристальный взор средств массовой информации я уже попал. А поэтому должен был соблюдать правила приличия и создавать положительный образ примерного студента.

Но мне соблюдать установленные мной самим правила было просто. На лекциях я писал лекции и делал вид, что внимательно слушал. Мы как-то сразу сели вместе с Сушицким и другими стариками на первый ряд поточной аудитории и так и продолжали сидеть рядом.

Почему делал вид? Потому, что на самом деле я не столько слушал, сколько мысленно анализировал другие источники на эту тему. Вставляя в текст лекции ссылки на другие источники.

Почерк у меня выработался очень ровный. Он и раньше не был неряшливым, а стал — буковка к буковке, и писал я очень быстро. Специально тренировался раньше, а сейчас усовершенствовал. Я всегда и во всём в своей прошлой жизни видел способ тренировки. Либо духа, либо тела, либо разума. Это любую работу превращало не в скучный процесс, а в интересное занятие, и даже развлечение.