— Хм. Хотел спросить, — Касьянов с интересом, словно на обезьянку в зоопарке, смотрел на меня. — Ты всё это, где взял? Ката и базовую технику — это понятно. Чистой воды Накаяма, правда, подробнее и понятнее. А перемещения в уклонах и связки. Это ведь большой труд и в них виден личный опыт. Он есть у тебя? Ты ведь совсем пацан.

— Позволю себе не ответить на ваш вопрос, Тадеуш Рафаилович. И слово «пацан» несколько пренебрежительное, не находите? Я мог бы вызвать вас на спарринг за оскорбление, но так как, действительно гораздо младше вас, воздержусь. Дабы не усугубить наши и так сложные отношения.

— Хм. Дабы, — задумался Касьянов. — Ты из какого века прибыл, мальчик? Это слово не оскорбительное для тебя?

— Нет, — сказал я. — Здешний я. Тутошний.

— По каким правилам ты был бы готов со мной сразиться?

Я пожал плечами.

— Ни по каким. Я же сказал. Не хочу подрывать в вас самих уверенность в превосходстве. Это повредит фильму который будет снят по моему сценарию. И на который мне хотелось бы пригласить, пользуясь случаем, вас.

— Какого фильма? — спросил Касьянов, хмурясь. — Какой сценарий?

— Мой сценарий. Я написал сценарий, — едва не по буквам произнёс я. — Его сейчас обсуждают в Госкино ищут место в плане съёмок. Одобрение председателя уже получено.

— Как называется? — спросил он.

— Пираты двадцатого века, — ответил я.

Тадеуш некоторое время молчал.

— Я читал сценарий, но там написано, что автор сценария Владимир Высоцкий.

— Это для проформы. Он ещё об этом не знает.

Касьянов смотрел на меня с любопытством, но уже не как на обезьянку в клетке. В его взгляде улавливалась растерянность и неуверенность.

— А ведь ты не врёшь, — сказал он.

— Зачем мне врать. Я сам в нём буду играть. Роль вашего молодого помощника. Вместе с мировым злом будем бороться. Так зачем нам что-то доказывать друг другу? Жизнь всё сама расставит на положенные места.

Пока мы с Касьяновым беседовали, Штурмин всё больше и больше багровел. Я даже боялся, что его хватит удар, и поэтому контролировал его внимательно. Но мы и не долго пикировались-то, когда вдруг Штурмин бросился вперёд. Показалось даже, что он просто потерял сознание, наклонился вперёд и упал. Но нет, глаза его были открыты и светились разумом, а руки вытянуты в мою сторону.

— Задушить он меня хотел, что ли? — подумал я, видя, как его глаза расширяются от испуга и он начинает махать руками назад, словно пытаясь восстановить равновесие.

Встав вертикально, он отскочил от невидимой черты, словно ошпаренный и, двигаясь назад «лунной походкой», упал в «своё» кресло, продолжая испуганно таращиться на меня. Наконец он проговорил:

— Что это было?

Касьянов тоже смотрел на меня с недоумением раскрыв свои татарские глаза чуть шире обычного.

— Что было? — спросил я безразлично.

— Страх! Я не могу перешагнуть эту линию.

Он дёрнул подбородком вперёд.

— А зачем вам её перешагивать? — спросил я. — Сидите и сидите себе. Зачем делать глупости, после которых кому-нибудь может быть мучительно больно, а кто-нибудь сильно пожалеет, когда придёт в себя. Или наоборот.

Штурмин сидел и тряс головой.

— Ничего не понимаю. Ничего не понимаю.

Он посмотрел на Касьянова. Тот встал и шагнул вперёд.

— Лучше не стоит, — сказал я.

— Почему не стоит?

Он шагнул ещё и ещё, испуганно резко вдохнул, словно вздрогнул, и глаза его тоже на мгновение расширились, но он не отшатнулся назад, а наклонив голову вперёд, попытался продвинуться вперёд. Но не смог. Тело его, в попытке перешагнуть через боль, несколько раз дёрнулось, и он отшагнул назад и сел в кресло.

— Внушение? — спросил он. — Силён.

Я ничего не ответил.

— И зачем это?

Я снова ничего не ответил.

Они оба тоже молчали довольно долго. Только переглядывались друг с другом. Потом Касьянов спросил:

— И долго мы будем находиться в твоём плену?

— Каком плену? О чём вы? Это вы ко мне пришли. Мы же разговариваем. Если все темы исчерпаны, кто вас держит? Хотите уходите, хотите оставайтесь.

Я встал со стула, взял салфетку в руки, и, подойдя к окну и создав защитный круг перед собой, махнул ею в сторону дверей, словно провожая. Касьянов поморщился и встал из кресла. Но не шагнул к двери из зала, а, не глядя мне в глаза, двинулся в мою сторону. Не быстро, но с явным умыслом. Однако, его снова постигла такая же неудача, как и в предыдущей попытки приблизиться.

Касьянов шагнул назад, поджал нижнюю губу, с озадаченным выражением лица покрутил головой, посмотрел на меня.

— Силён. Кхм. Хотел спросить на счёт сценария. Значит, с Высоцким не стоит говорить?

— Зачем?

— На счёт роли?

Я покрутил головой.

— Не стоит. Напротив роли уже стоит ваша фамилия.

— Как каскадёра-дублёра?

Я отрицательно покрутил головой.

— Как исполнителя главной роли.

— Думаешь, утвердят?

— Уверен. Не утвердят, не будет фильма. Но, думаю, всё сложится, так как надо.

— И ты сам там будешь сниматься?

— Буду, — вздохнул я. — Куда деваться?

Касьянов повернулся к Штурмину.

— Пошли, Лёша. Нам здесь делать нечего.

Штурмин тяжело поднялся из кресла и, качаясь словно пьяный или в полном бреду, пошёл на выход.

— Сильно его шандарахнуло, — подумал я и сказал вполне серьёзно: — Вы заходите, если что.

Касьянов улыбнулся.

— Уж лучше вы к нам.

Я улыбнулся тоже.

— Меняйте вывеску, Тадеуш Рафаилович. Армейский рукопашный бой — всему голова. И штыковой бой ввести снова надо.

— Может, всё-таки, зайдёшь в зал? — спросил он. — Покажешь своё каратэ.

Я вздохнул.

— Всем будет грустно.

— Почему? — удивился Касьянов.

Я подумал.

— Рассказать притчу?

Мне кивнули, причём и Штурмин тоже.

— Отошёл, что ли? — подумал я и начал рассказ.

— В одном даосском монастыре жил монах, который хорошо умел драться. Какие бы враги не нападали на монастырь, монах выходил против них и побеждал их. Другие монахи приставали к нему:

— «Научи, научи нас также драться, как ты».

Монах долго отказывался, но не объяснял почему не хочет учить, а лишь крутил головой. Тогда другие монахи стали повторять за ним его движения и многие из них тоже стали хорошо драться. Не так, как учитель, но всё-таки. Однако, сколько они не наблюдали за учителем дальше, и не повторяли его движения, лучше драться у них не получалось. Тогда они снова с плачем обратились к нему и монах сжалился.

— Поймите, олухи, я не учусь драться, — сказал он. — Я пытаюсь научиться летать.

Ученики сильно удивились, потому что он не махал руками, как крыльями и подпрыгивал вверх, не чтобы улететь, а чтобы ударить выше и сильнее.

— Но ты же ещё не можешь летать, — сказали ученики.

— Не могу, — сказал он. — Но я старательно учусь и, когда тренируюсь, думаю о том, что когда-нибудь я полечу.

Замолкнув, я посмотрел на своих гостей и продолжил:

— На самом деле монах обманул своих учеников. Он просто не хотел их учить тому, чему его научил другой монах и чему он учился у него долгие двадцать лет. У него не оставалось времени на то, чтобы научить всему. Не было этих двадцати лет. А может и были, но он не знал и не хотяе оставлять учеников на половине пути. Да и понял он, что ученики не хотят чтобы он научил их летать, потому, что не поверили, что он может их научить.

— Слишком мудрёно, — сказал Касьянов, а Штурмин просто махнул рукой и первый вышел из комнаты, обулся, оделся и не попрощавшись ушёл.

Касьянов обулся, оделся и замер у двери, но я не подошёл к нему и не пожал егоруку, на что он, вероятно, рассчитывал.

— До свидания, — сказал он и вышел.

— До свидания, — сказал я.

И всё-таки я стал обрастать «учениками», которые бегали вслед за мной и повторяли за мной все движения. Прямо со следующего дня, после встречи с Касьяновым и Штурминым ученики и пявились. Думаю, это были лазутчики. А может быть, так Касьянов понял мою притчу? Что я намекаю ему: «приходи, смотри и учись». Сам-то он прийти «постеснялся», а засланцев прислал. Почему я так думал? Да потому, что видел. Откуда они приходят и куда уходят.