Валентина Петровна, наблюдавшая нашу перепасовку, от души заржала.

Валентина Сергеевна не смотрела на мяч. Она смотрела на меня. Потом задумчиво сказала.

— Как так? Я двадцать лет в спорте. Я бьюсь над этой подачей столько лет. А он приходит и… Бац! Почему так?

— Это вы меня спрашиваете? — оглянулся по сторонам я.

— Он ещё и издевается, — сказала Валентина Сергеевна, разворачиваясь к коллеге.

— Наш парень, — продолжая улыбаться, сказала «мужичка».

Однако Валентину Сергеевну я как тренер не убедил. Она погоняла меня по другим приёмам и подачам. Мы больше не играли. Она меня тестировала. Что какой номер делает при той или иной комбинации? Отход-подход, перемещения, блокировка-атака.

— Так ведь не бывает, Валя, — сказала она Петровне. — Ему семнадцать. А знает он, мне кажется, больше меня. По крайней мере, не меньше. Как так?

— Да, потому, что я был всеядным и любил все виды спорта, даже кёрлинг. Вот только с сёрфингом у меня не задалось. И в футбол я не очень играл. Потому что больше любил на воротах стоять. Именно любил, воспринимая мяч, как врага, стремящегося проникнуть в ворота. А футболистов-соперников как, хм, соперников. И мне нравилось не забивать голы, а чтобы не забивали мне. И я боролся не с соперником, а со своим телом, заставляя его делать то, что надо мне в данном конкретно случае.

— Как так? — переспросила она.

— Он же тебе сказал, что он талантливый. Как Карлсон, который живёт на крыше.

— Ну, только если это так, — вздохнула Сергеевна. — Пошли к ректору.

В этот день я приехал в институт рано, ещё до обеда. Физручки принимали зачёты. Потом мы поиграли с Сергеевной в волейбол и пошли к ректору. Виктор Петрович даже не удивился.

— У вас же вакансия? А у вас нагрузка выше крыши. Так принимайте, пока он не передумал. Девушка есть? — спросил он меня.

— Нет, пока.

— Тогда ему вообще делать нечего. Вводите его в курс дела. Только… Надо открыть мужскую половину.

— Откроем конечно, — сказала Сергеевна. — Он сам и займётся наведением там порядка.

Я непонимающе посмотрел на обоих. Ректтор улыбнулся.

— Всё равно мы должны были как-то тебя обеспечить помещением.

— Что за помещение? — спросил я.

— Валентина Сергеевна покажет.

— Пиши заявление, — сказала мой новый начальник.

— А ты что сегодня не в коже? Морось есть, а ты сухой?

— Так, он на машине, — сказала начальница. — Ещё вчера приехал вечером. Валя сказала.

— На машине? Вечером? А почему днём на мотоцикле?

— Только во второй половине дня прилетела из Москвы, — пояснил я.

— Прилетела⁈ — удивился ректор. — У нас не садятся тяжёлые самолёты.

Я, не зная, как сказать, что машина прилетела военным бортом на специальный военный аэродром, куда садятся и откуда взлетают наши бомбовозы, промолчал.

В приёмной мне дали лист и карандаш. Валентина Сергеевна отнесла заявление в отдел кадров. Там я заполнил анкету и автобиографию и был свободен.

Оказалось, что со стороны выгородки со спортивными снарядами была дверь. Когда мы её открыли, за ней оказалась комната, по площади не меньше «женского» кабинета, но заваленная всяким хламом от спортивных матов, до строительного инвентаря и банок из под краски и с краской.

— Вот, — сказала Валентина Сергеевна, — очистишь и занимай. Я так понимаю, у тебя тут помощники появятся. Не один же ты будешь шесть дней в неделю пахать?

— И куда это всё? — спросил я.

— Банки и всякий строительный хлам помощнику проректора по АХО сдадим. Пока просто вытащишь вот сюда, — она показала. — Маты годные, ещё послужат. Их сюда стопкой сложите. У тебя же придут сегодня?

Я кивнул и подумал, что вот все удивятся, когда я им сообщу в конце тренировки, что завтра они должны прийти в рабочей одежде.

— Мы завтра приступим к выносу тела, — сказал я.

— А? Ну, давай завтра. Тогда я послезавтра ахошника поймаю. Его нужно сразу озадачивать. А то, устроили у нас свой склад.

Первая тренировка в Дальрыбвтузе прошла нормально. Вначале сказал, что все вопросы после тренировки. Кроме разминки, которая была не совсем разминка, потому что включала в себя элементы базы, в том числе — подобия стоек и ударов. Я делал, они повторяли. Ничего экзотического. Потом показал им стойки. Объяснил, какая, для чего.

Так как я показывал, а они сидели в дзадзэн, кто-то спросил:

— А почему в нападающей стойке пятка задней ноги не отрывается от пола. В боксе наоборот.

— Хороший вопрос, — сказал я. — В боксе тоже не всегда пятка отрывается. Например, тяжеловесы не отрывают пятки. Им трудно двигаться на носочках. Такая позиция теряет в мобильности, но выигрывает в мощи. Каратэ учит сразить противника одним ударом. Второй раз вам, может быть, и не дадут ударить. Но со временем вы научитесь регулировать степень прижатия пятки по необходимости. Если возможно проткнуть противника, оперевшись на пятку, колите, нет — наносите быстрые удары. Вы всё увидите и, возможно, поймёте, но, возможно, не скоро. Ведь человек такое существо, которое не принимает всё на веру. Он хочет проверить, так ли это, и поэтому доходит до сего самостоятельно, набивая при этом шишки.

Когда я, показав стойки и удары, дошел до того, что можно, не изучая всего этого, просто научиться драться руками и ногами, многие облегчённо вздохнули. Ведь, чего греха таить, все пришли сюда научиться именно драться, а не играть роль защитника человечества.

— Однако, — сказал я, — большой силы они, те кто выберет этот путь, не добьются. Вы ведь знаете, что в Японии проходят соревнования по разбиванию разных предметов: кирпичей, черепиц, льда. Вот, например, когда я поеду в октябре на чемпионат мира, мне придётся доказывать, что я достоин сразиться в полуфинале. Я должен разбить хотя бы один предмет, доску, черепицу или кирпич.

— И ты разобьёшь кирпич? — вопросил знакомый голос.

— Разобью сразу два, а потом и три, а может и четыре.

— А пять? — спросил знаток каратэ, явно издеваясь.

Я бил и пять, но скромно сказал.

— Это навряд ли… Но давайте, для начала, попробуем разбить три. Кто-нибудь принесите кирпичи. Они там, в закутке стоят.

Несколько человек из первых рядов подорвались и принесли кирпичи. Я их установил, предварительно постучав их друг о друга.

Примерился, зачерпнул «синюю хрень», напряг кисть, вскинул руку и с криком киа, резко опустил на стопку, не донеся пару миллиметров. Бам! Кирпичи лопнули

— Ох! — разнёсся возглас.

Я осмотрел ребро ладони. Потёр его. Вздохнул-выдохнул.

— Эти унесите, пожалуйста, а принесите, ещё пять.

Унесли-принесли. Обстучал. Установил. Переложил «синюю хрень» в левую руку. Напрягся. Примерился. Вскинул локоть. Опустил. Ребро левой ладони остановилось в миллиметре от шершавой поверхности кирпича. Бам! Все пять кирпичей лопнули.

— Вау! — взревела толпа. — Нифига себе! Вот это да!

Каких только возгласов я не услышал.

— Хм! Получилось, — сказал я.

Камень на камень, кирпич на кирпич… Да-а-а…

Мои показательные выступления произвели фурор и жуткий энтузиазм. На следующий вечер мы вынесли из захламлённого кабинета мусор, на что потратили буквально двадцать минут. На следующий день я, придя с утра, всё вымел и вымыл. Оказалось, что в кабинете имелся душ и туалет. Судя по всему, такой же санузел имелся и в женском кабинете. Поэтому за водой далеко ходить не пришлось. Душевые, причём функционировавшие, имелись и в студенческих раздевалках.

Мне нравился Дальрыбвтуз каким он был в девяностые годы и позже, и нравился таким, каким я увидел его сейчас. В нём работали удивительно хорошие люди. Я пока не имею ввиду преподавателей. Мои отрывочные студенческие, наверняка не совсем объективные прошлые воспоминания, сейчас роли не играли. По некоторым предметам я учился не очень усердно, а потому преподаватели этих дисциплин не любили меня, а потому и относились, хм, соответственным образом.