Вот и этих субъектов я заприметил сразу. Прицелился к ним, прицелился к тем, к кому они сели в машину, к тем, кто вышел из этой машины и так далее. И оказалось, что нас «пасёт» «родная» контора. И эти же ребята сели с Ефремом в самолёт. Не те, кто с ним прилетел, а те, кто нас «водили» здесь.

— Интересно, откуда они вели Ефрема, — подумал я. А ещё подумал, что странно, что комитет не «пасёт» меня здесь, ведь местоположение «Жигулей» не возможно было позиционировать с помощью вышек транкинговой связи «Алтай», которыми пользовался мой телефон для выхода в городскую телефонную сеть. Но меня не контролировали. Наверное, Юрий Владимирович не считал нужным меня напрягать. А тут вдруг… Значит это не «мои друзья-подруги».

Да-а-а… Ефрем уехал, а хвосты остались.

— И мне бы тоже куда-то пора рвать когти, — думал я, — Всё равно ведь обложат, как волка, и, сначала накинут ловчую сеть, а потом вставят в пасть кусок деревяшки, чтобы не откусил язык, и повяжут по рукам и ногам.

— Вели Ефрема из-за меня, или из-за золота? — думал я. — Хозяева золота, или обычные служаки, работающие по «теме»? Засекли Ефрема на продаже или… Или, или, или… И Ирине Юрьевна не скажешь, что слежку обнаружил. Вдруг, всё-таки, у них ко мне не такие уж доверительные отношения? И они меня подозревают в расстреле «чёрных» золотодобытчиков.

Может быть не такие уж они были и «чёрные». Вот приеду на Бикин, посмотрю, что изменилось на месте. Я положил в ручей «кое-что» для контроля. Тогда и приму решение, куда «рвать когти». Главное, у меня уже почти не было сомнения, что это делать надо. Но как? Куда? В тайгу? Только в тайгу.

Но наша тайга вся облётана. Пожарники летают регулярно. Дым-то я спрячу в елке. Хрен они его заметят. А хлеб? Как без хлеба? К старообрядцам пристроиться? Хм. Вполне возможно. Переписываться они не хотят. И фотографироваться тоже. Правда, есть перепись тридцатых годов. А это вариант, да. Лицо я себе изменю. Пару шрамов и у зеркала, и я слеплю из него что угодно.

Без разрезов моя пластическая хирургия «голыми руками» не работает. Но пробовал на себе, да. Немного фэйс заодно подправил. Не совсем симметричное у меня было лицо. Сейчас по стандарту. Вот только глаза не раздвигаются в стороны от переносицы. Череп зараза не хочет деформироваться. Это если его расколоть… Но, хе-хе, это уж слишком. На это я пойтить не могу.

И так, нормально получилось. Главное, что раны затягиваются у меня в секунды. Можно зайти в общественный туалет с одним лицом, а выйти с другим. И куда потом? Можно в монахи к отцу Фёдору, кстати. Но монашеская жизнь не для меня. А вот по тайге со стаей мотаться — это да. Это моё. Надо будет поговорить с общиной.

К июню мнение о том, что надо что-то решать с моим бытием, укрепилось. Со стороны минздрава нажим усилился. При диспансеризации, которую необходимо было пройти перед соревнованиями в Токио, для предоставления организаторам, выявили какие-то «слишком хорошие анализы». Заставили пересдавать прямо в спортивном диспенсере. Пересдал. Протестировали и физические кондиции. Присядь, попрыгай, сядь на велотренажёр, подтянись, подыши, замерим пульс…

— Так не бывает, — сказал главный врач диспансера. — У нас мастера спорта так быстро не восстанавливаются.

— Вы возьмите наблюдения в нашем Владивостокском диспансере за тот год и посмотрите, какие я переношу нагрузки.

— Не, — говорят. — Мы тебя выпустить без серьёзного обследования не можем.

— Да, и не выпускайте, — пожал плечами я. — Мне пофиг!

Сказал и уехал из Москвы. Улетел, да. В Хабаровск. А из Хабаровска поездом до Дальнереченска. А оттуда сразу, без заезда к родственникам на аэропорт и на АН-2 на Улунгу. Так вот удачно сложилось.

Тайга в июне цвела и пахла. Как я любил этот аромат! Я упивался им. Ефрем встретил меня в домике, который разрешили собрать авиаторы прямо на берегу Улунги. Ефрем зимой побывал тут и договорился с местными мужиками за нормальную денюжку построить нормальную избушку-пятистенку. Для чего? А чтобы было. Чтобы не по чужим углам «кантоваться» если что, в своём. На лодке слишком долго идти. Топлива много брать надо. На самолёте проще, а по деньгам, так вообще. Рейсовые самолёты местных авиалиний летают. Тридцать рублей туда и обратно. Нормально? А то! Не каждый день летают, а посезонно. Охотников возят, жителей в город. Нормально! Никто не забыт и ни что не забыто!

Ефрем встретил меня еловым чаем, а я угостил его чешским баночным пивом. Херня, конечно, для меня, но пиво для Ефрема — праздник души. Тем более, что рыба к пиву была. Удэгейцы не заморачиваются удочками. Сеть поставили-вытащили, засолили-закоптили. И всё. Никакой романтики. Они и шкерят рыбу не с живота, а со спины. Резанул по позвоночнику, развернул, требуху, не попорченную ножом, выбросил. Это если с костями делать.

А можно и без костей. Если рыба крупная. Тогда рядом с жабрами надрезы сделал, вдоль рёбер со спинки филе отделил, а потроха вместе с костями выкинул. Шикарная закуска получается. А можно…

Эх! Я даже лёг спать на улице прямо в лодке на надувном матрасе. Правда Ефрем предупредил, что видел следы тигра, но… Видишь ты следы, или нет, а тигр всегда есть. И я видел её. Тигрицу моего Шерхана с двумя молодыми детёнышам-первогодками. Это его ареал. Тут всего-то напрямки до моего «волчьего логова» километров двадцать было. За сутки я бы, скорее всего, дошёл бы. Ручьи-речушки, речки и болотина — главное препятствие на таком пути. А уж тигру такое расстояние на пару часов бега.

— Не удивлюсь, если б и он где-нибудь здесь был, — подумал я, засыпая.

Уснул, но периферийное зрение оставил. И амулеты, сделанные из гостиничных оберегов, вокруг себя разложил. Оказалось, что предметы не теряют защитные свойства, если их разделить. Сначала я попробовал разделить коврики и салфетки с покрывалами пополам. Потом ещё пополам, потом ещё. Пока у меня не оказалось несколько защитных комплектов. Которые я разнёс по нескольким периметрам вокруг своего жилища. Ну, и с собой носил. Вот и здесь разложил. Мало ли, что случилось с моим периферийным зрением? Я ж им и не пользовался год, считай.

Добрались мы до деревни староверов в полудню. Особо не торопились. Протоку Ефрем пропилил заранее. Здесь уже три дня обитал. Чем ещё заниматься? Поохотился немного, рыбы наловил-насолил-накоптил. Как раз к моему прибытию харюза поспели. Ловко Ефрем это всё делал. Словно походя.

Община встретила нас спокойно, достойно: все улыбались, здоровались, но с расспросами не приставали. Словно я только вчера из деревни ушёл. Ефрем здесь и осенью и зимой был. Как узнал, что отец Фёдор в Москву перебрался и храм получил, так и пришёл. Рассказал всё, как есть и понимание получил. А по весне привёз товар: соль, рис, муку, чай, нитки, а соболей всех собрал, да отвёз в Яр. Сейчас тоже «втарился под жвак». Оказывается, брат его Клим ждал нас в том ручье, где лодки мной убиенных «плохих людей» стояли. Клим уже сходил в деревню и деревенские «подарки» перенесли. И мы дошли до деревни «налегке». Своя ноша, как говорится, не тянет.

Староста деревни встретили меня плохими вестями.

— Грозятся, что заставят служить.

— Кто грозится? — спросил.

— Прилетали на вертолёте ещё по осени. Когда хотели переписать… Но мы тогда не поддались. Покричал, потопал ногами и улетел на вертолёте.

— Ничего они вам не сделают, — усмехнулся я. — У вас и документов нет. Даже повестку прибыть в военкомат выписать не кому. Сидите ровно.

— Да, нам-то, старикам, что? Детишек обязывают регистрировать и документы на них выписывать. Не-то, отберём, говорят.

— Кто говорит? — удивился я.

— Да, прилетали по зиме…

Староста вздохнул.

Я почесал затылок.

— Прячьте детей в тайге, что ещё сказать.

— Вот и мы так решили. Уходить будем отсель. Понемногу. Сначала молодые уйдут на новое место. Потом, мы. Зимой вверх по Бикину уйдём. Бикин большой.

— Хм. Жаль, — подумал я. — Обламывается моя история превращения в старовера. Хотя-я-я… Они не все уйдут. Старики останутся. Те, кому служить уже поздно. Тут и я могу пристроиться. Лицо только сделать постарее.