— Стоп, — сказала она. — Садись, поехали.

Сел. Поехали. Приехали. Предстал под светлые очи.

— Что ещё такое? — спросил, нахмурившись Юрий Владимирович, увидев нас с Ириной, зашедших к нему в кабинет.

— Здравствуйте, Юрий Владимирович, — сказал я. — Вот, попрощаться зашёл.

Андропов скривился.

— По телефону попрощались. Нет у меня на вас времени.

— Ты послушай, что он говорит! — сказала Ирина. — Повтори, что мне сказал.

Я повторил.

— Какие иностранные счета? — наконец-то отмерев, спросил Андропов, который в ступоре завис минуты на две.

— М-м-м… Помните ведь, что мы с Зарой, м-м-м, узнали номера счетов и другие реквизиты цыганской мафии?

Андропов нахмурился ещё больше.

— Хе-хе… — сказал я.

Я смотрел то Андропова, то на Ирину Юрьевну, и мне было смешно за ними наблюдать. Столько эмоций на обычно нейтральных лицах…

— Там было десять счетов в разных странах. И суммы на них были, мама дорогая. Чем они у вас занимаются? Кроме контрабанды наркотиков ещё и контрабандой оружия?

Андропов, почему-то, оглянулась по сторонам, а потом незнакомым голосом сказал:

— Тихо ты!

Меня словно кипятком ошпарили. Улыбка слезла с лица, как змеиная кожа.

И тут я понял, что попал. Пальцем в… в яблочко, или… Хм. Или из пистолета себе в ногу? Ткнул длинным носом в полотно, с нарисованным очагом, проколол дырку и увидел то, что видеть никто не должен.

— Ты же говорил, что ничего не помнил, — сухим тоном сказал Андропов.

— Вспомнил, — дёрнул я плечами.

— Ты, хм, понимаешь, что с такой информацией чужие долго не живут?

— Э-э-э… Какой же я чужой? — очень сильно удивился я. — Я самый, что ни на есть, свой.

— Был свой да весь вышел, — хмыкнув, сказал Юрий Владимирович. — Свои не говорят, всё, ребята, вы тут сидите сами в дерьме, а я пошёл.

— В каком дерьме? — опешил я.

— В таком, из какого мы страну вытаскиваем, — повысил тон голоса Андропов.

— Так, вроде, и я сижу там же и вытягиваю, — опешив от наезда, пояснил за себя я.

— Ты там же сидишь? — воскликнул, но не очень громко Андропов. — Как сыр в масле катаешься! Ему, видите ли, на встречу идут, а он кочевряжется. Тут играю, тут не играю, тут рыбу заворачивали… Закроем, нахрен, твоё каратэ!

Андропов был страшен. Он был спокоен, но от этого казался ещё страшнее.

— Уже показатели преступности по хулиганке и грабежам скакнули! Будет нам по окончании года! Легко думаешь⁈

— А вы что на меня орёте? — спросил я. — Это, что, я, что ли страну в это самое погрузил? Вы и погрузили! Вы погрузили вы и вытаскивайте. Или кто должен вытаскивать? Народ? Комсомольцы, пионеры? Александры Матросовы? Подвиг вам подавай⁈ В дерьме вы сидите? А кто вас посадил? Я? Или ваши кормчие, которым вы хлопали продолжительными аплодисментами? Я ведь чего прошу. Дайте мне вырасти! Дайте друзьями обрасти и путь выбрать, а вы мне что шьёте? Пятьдесят восьмую прим? Смотри, как ты, какой патриот выискался! А сами себя врагом народа не ощущаете? Мне, между прочим, семнадцать лет. Я ещё ничего такого и натворить не успел. В отличие от некоторых.

Он меня так разозлил, что я, чуть было, не «нашпиговал» его синей хренью «во все дыры». И Юрий Владимирович что-то увидел в моих глазах. Угрозу? Решимость?

Я стоял напротив Андропова, как петух, готовый накинуться и заклевать насмерть.

— Тихо вы, горячие финские парни, — сказала Ирина Юрьевна, чуть повысив тон. — Ты, Миша, сбавь обороты. Соответствуй заявленным семнадцати годам. И ты, отец, что такое говоришь? Кто чужой? Михаил? Да, если не он, то кто? На кого положиться, как не на него? Прав он. Я послушала его аргументы. Рассуждает разумно. У него с той жизни обязательства остались. Хочет с ними сначала разобраться. А помогать он не отказывается. Вот и про счета рассказал… Правда, хм… Не те это счета, Миша, которые вскрыть можно. А вот тему ты правильную поднял. Есть конкретные предложения?

Я быстро восстановил дыхание и сердцебиение, а вот Андропов стоял красно-малиновый и хватал воздух ртом.

Подойдя ближе, взял его за руку и отвёл к креслу, куда усадил. Десять минут они молчали, а я, продолжая держать Юрия Владимировича за руку, рассказывал пришедший мне сегодня в голову бизнес-план.

[1] Закрытый город в Пензенской области России. Ныне — Заречный.

— Ты совсем вернулся? — продолжая тихо шмыгать носом и вытирать его платком, спросила меня мама уже в пятый раз.

— Слушай, Надежда, ну, сколько можно? — собрав брови на переносице, спросил отец. — Ты что мокроту разводишь? И так в квартире сыро от тумана. Приехал и приехал! Правильно сделал. Мы бы туда не поехали всё равно. Тут и твои родители, и мои родичи. Вместе мы как-то выживем, а там? И что, что там дом с участком? Здесь тоже можно дачу взять. Но кто на ней работать будет?

— Не нужна нам дача. Мне и маминого огорода хватает, — сказала мама. — Весной посади картошку, осенью убери. Сейчас ещё Миша с Ириной выросли. Раньше, хоть ездили в Губерово, помогали. А как мама сейчас одна будет справляться? Дед-то продолжает пить!

Последние слова она обратила мне и даже с некоторым упрёком.

— Фирма алкоголизм не лечит, — сказал я улыбаясь. — Се болезнь нервическая и нам не доступная. Всё в руках господа.

Мама фыркнула и улыбнулась.

— И где такого нахватался?

— Да отец Фёдор по старославянски чешет, аки сам Филарет.

Был вечер. Прилетел вечерним рейсом. Я сидел на своей «Ладоге» и трогал её рельефную поверхность покрытия ладонью. На ткани имелся какой-то сложный витиеватый рисунок, выполненный разноцветными нитками в жёлто-оранжево-коричневых тонах. Очень хорошо подходившему к нашему ярко-жёлтому полу и паласу, тоже желто-оранжево-осеннего цвета.

Рассказывая о том, как жил в Москве и как ездил на Бикин и почему скоропостижно удрал из отчего дома, я расхаживал по комнате и рассматривал комнату-зал, свою аппаратуру, новую хрустальную люстру, которую, я знал из прошлой жизни, мама купила на накопленные деньги по очень большой цене. А отцу сказала, что на премию и задёшево. Она потихоньку подкапливала денежки после того, как отец в запале ссоры сказал, что если она не уживётся с его роднёй, то он её оставит. Родня, де, ему дороже. Потом-то он извинялся и убеждал, что никогда нас не бросит, но мама была умная женщина и деньги на всякий случай копила. А они так и прожили вместе, пока смерть отца не разлучила их.

— Что, тесновато дома? — спросил, хмыкнув, отец, правильно растолковав мои взгляды. — Ну… Чем богаты…

— Нормально, пап. Мне-то что? Поспал, на учёбу, в спортзал и снова поспал.

— А как же твой московский медицинский? — спросила мама.

— В Дальрыбвтуз пойду поступать на машины и аппараты, — сказал я торжественным тоном.

— Да, что ты⁈ — воскликнула мама и всплеснула руками. — Вот молодец! Зачем тебе эта медицина? Ты и так… Мастак людей лечить.

Они оба сидели в креслах, с тканевым покрытием примерно тоже такого же цвета, как и Ладога. Я когда рассказывал, ходил по комнате перед ними, теперь сидел на диване. Напротив меня молча моргал какими-то картинками чёрно-белый телевизор, стоявший на тонких кругло-конических ножках у балконной двери. Что-то про совхозы-колхозы показывали. Битва за будущий урожай начиналась с подготовки закромов Родины, то-бишь — хранилищ. По выражению лиц рапортующих мужчин в костюмах и галстуках, в сельском хозяйстве всё было в ажуре. Нам только давай, говорили воодушевлённые лица. Хе-хе… Ну-ну…

— С таким аттестатом поступишь, — сказала мама.

Она снова взяла лист аттестата и посмотрела на отметки.

— Надо же. Никогда бы не подумала, — сказала она и снова всхлипнула.

— Ну, вот опять, — воскликнул папа и, всплеснув руками и поднявшись с кресла, шагнул к телевизору и, повернув рукоятку, включил звук.