— … тысяч тонн, — сказал диктор, наконец-то оторвавшись от бумажки.

— Переходим к новостям спорта, — сказала дикторша.

— Тебе интересно? — спросил отец.

Я пожал плечами.

— Пойду лучше американцев послушаю.

— В середине июня ожидается приезд в столицу СССР город Москва боксёра Мохамеда Али, известного своими антивоенными публичными выступлениями. Всемиро-известный боксёр посетит Московский институт физкультуры, проведёт дружеские встречи с советскими боксёрами. Намечена встреча с генеральным секретарём ЦК КПСС СССР Леонидом Ильичом Брежневым. Мохамед Али…

Я щёлкнул кнопкой выключения телевизора.

— Ну, вот. Был бы в Москве, встретился бы с этим знаменитым боксёром.

— Да-а-а, — подумал я. — Интересно было бы с ним встретиться, но, умерла, так умерла. Когда он ещё приедет, а у меня здесь дел по горло.

Прозвучала знакомая музыка, предвещавшая радиопередачу, и сквозь помехи раздался гнусаво-бодрый голос американского диктора.

— Здравствуйте. Это Голос Америки из Вашингтона. В июне состоится встреча Александра Солженицына в Гарварде. Источники сообщают, что выступление известного советского диссидента произведёт серьёзный резонанс в мировом сообществе. Следите за эфиром.

— Вот сука, — сказал я.

— Ты про Солженицына?

— Ну, а про кого? Надо же как совпало и фамилия, и нутро…

— Хм. Никогда не думала об этом. А ты читал, разве?

— Читал. Ирина Юрьевна давала.

Не соврал. Просил её раздобыть что-нибудь, и она приносила. Потом обсуждали.

— Из-за судебных процессов над советскими диссидентами в Соединённых Штатах Америки развернулась активная дискуссия, которая переросла в яркие критические заявления. Специалисты-аналитики высказывают о них своё мнение. Слушайте анализ в завтрашней передачи в это же время.

— Ты бы потише сделал, — крикнула мама. — Соседям слышно. Валентина мне говорила.

Звук убавился.

— Между Вьетнамом и Камбоджей нарастает напряжённость.

— Ещё, пожалуйста, тише, Вася, — попросила мама.

Звук радиоприёмника почти пропал, но сквозь шум помех, что-то гундел про ограничения стратегических вооружений.

— И как тебе Солженицын?

— Да, дребедень полная, — скривился я.

— Почему? — удивилась мама, вскинув зауженные рейсфедером брови.

— Во-первых, он совсем не писатель, а во-вторых, врёт, как сивый мерин. Я же говорю, соответствует фамилии полностью.

— В чём? — требовательно спросила мама. — Нельзя так. Сказал «а», говори «бэ».

Я поковырялся в памяти.

— Он сильно преувеличил численость репрессированных в Сталипнских чистках. К осуждённым по политическим статьям приплюсовал и осужденных по уголовным и экономическим преступлениям. Цифра в шестьдесят миллионов жертв ГУЛАГа, сильно завышена по сравнению с официальными архивными данными. И вообще, он слишком вольно относится к цифрам репрессированных. По его словам в тридцатых годах уничтожена четверть Ленинграда, а там, между прочим, проживало два с половиной миллиона человек. Четверть — это больше шестиста тысяч. И так любые цифры.

Я посмотрел на маму.

— Всё? — спросила она.

Я вздохнул.

— Он оправдывает Власовцев, называя их борцами с тиранией, оправдывает предательство Родины и преуменьшает подвиг советского народа в победе над фашизмом. Мало?

— Ну-у-у… Его можно понять. Его репрессировали.

— Знаешь, за что?

— За что?

—. Его арестовали в феврале сорок пятого года на фронте, обвинив в антисоветской пропаганде и попытке создать нелегальную организацию. Он переписывался со школьным другом Николаем Виткевичем. Тот тоже был в это время на фронте. В письмах они использовали резкие и критические высказывания в адрес Иосифа Сталина, называя его «паханом» и обвиняя в искажении идей ленинизма. Были оба арестованы и получила лагерные сроки по обвинению в создании антисоветской организации. Позже, кстати, Виткевич заявлял, что на следствии Солженицын дал на него и других знакомых избыточные показания, что отразилось на их судьбе. Но, знаешь, что меня больше всего изумляет в этой истории?

— Что?

— В сорок пятом году, мам! На фронте! Они точно знали, что их посадят. Цензура! Они знали про цензуру. Они не хотели погибнуть в конце войны. Что там десять лет лагерей по сравнению со смертью? И они ведь оба выжили. Несмотря на жуткие условия, о которых пишет Солженицын.

— И оба доживут до развала СССР, — мог добавить я, но не добавил.

— Как-то так, — пожал я плечами.

Мама молчала, призадумавшись. А я подумал, что она вспомнила своего отца-моего деда, тоже «присевшего» на пару лет за чужую растрату и реабилитированному по вновь открывшимся обстоятельствам. Нашли настоящего расхитителя, хм, социалистической собственности. Пил дед тогда сильно… Как и сейчас, да… А работал бухгалтером в совхозе. Кто-то ключи от сейфа у дела и позаимствовал. А потом и деньги схитил. Вот так вот бывает. Водка — козёл!

— Надо самой почитать. А ты откуда взял другие цифры? Ирина Юрьевна дала?

— Ага, — кивнул я головой.

— М-м-м… дело в том, что официальные цифры репрессированных не публиковали. Где бы их взял писатель. Хоть Солженицын, хоть другой кто? И как писатель он имеет право на гиперболы.

— И оправдывать власовцев и предателей? — хмыкнул я.

— Война — страшная штука, — сказал, появившийся в дверях отец. — А человек слаб.

— Это понятно, — сказал я несколько более пренебрежительным тоном чуть хотел.

Брови у отца шевельнулись

— Извини, пап. Хотел сказать, что не это имел ввиду.

— А что? — расслабился, напрягшийся от хамства сына, отец.

— Солженицын — враг государства и не скрывает этого. И реальный враг народа. Ведь он порочит, умоляет его подвиг. Ты сказал, что война — страшная вещь. Тогда тем более надо возвышать тех, кто, не смотря ни на что, выстоял. Он не любит русских.

Отец с мамой переглянулись.

— Ты только не говори так больше никому, — сказал папа.

— Русские у нас, папа, это те, кто живут в России. Это и узбеки, и грузины. Они живут по-русски, говорят по-русски, думают по-русски, значит они русские.

— Русские грузины? — усмехнувшись, спросил папа. — Оригинальная трактовка советского человека.

— Не было бы русских и СССР бы не было, — сказал я, пожав плечами.

Для меня это было очевидно. Для родителей — нет. Поэтому они лишь улыбнулись. Было ещё не поздно, тем более, что июньская ночь ещё не началась. Я поужинал и вышел во двор, надеясь, что кого-то там встречу. Встретил, чо.

— Привет, Шелест, — поздоровался Валерка Гребенников.

— Привет, Гребенников, — поздоровался я.

Валерка удивлённо поднял одну бровь, а другую опустил, раздумывая над моими словами. По фамилии я его обычно не называл. Либо по имени, либо по прозвищу.

— Где был? Тебя тут искали.

— В Париж по делу срочно вызывали, — серьёзным тоном сказал я. — Ещё раз позаботишься о моей судьбе без моего на то согласия печень отомрёт.

Я посмотрел ему в глаза.

— Веришь?

Валерка улыбнулся, но взгляд спрятал. Но я знал, что его легче убить, чем заставить его подчиниться.

— Удивительный типус, — подумал я. — Да и пофиг. Он, в принципе, не злой и, по большому счёту, безобидный. Пыжится, щёки дует, кулаки сжимает, но что он мне сейчас? Я его и в той жизни с восьмого класса перестал бояться ибо вырос и окреп, а точнее, самбо подняло меня гораздо выше Валерки по силе. Да и учился я лучше его. А сейчас и подавно. Из-за этого он и дёргается. Завидует.

— Слышь, Валерка, не надо никому звонить, хорошо? Света мне никто и звать её никак. Хочешь, зови её в гости на чай или кофе с коньяком и с соответствующими последствиями. Мне от этого ни холодно, ни жарко.

— А что так? — удивился Валерка и посмотрев мне в глаза прищурил левый глаз.

Не поверил и проверяет по глазам.

— Не твоё дело, Валер. Что ты как Маврикиевна с Авдотьей Никитичной? Других тем поговорить нет? Чем школа живёт, рассказал бы лучше.