— Да, чем она может жить? Экзаменами. Как ты умудрился их сдать? Помогли, что ли?

— Да, нет… Что там их сдавать? Домашние задания надо было выполнять, а не списывать. Вот и весь секрет.

— У меня память плохая, — буркнул Валерка, вздыхая. — Ни мать, ни отец не учились толком.

Я знал, что ого отец дядя Миша всю жизнь проработал в морях промрабочим. Мать где-то то ли мыла, то ли поварила.

— Музыка новая есть? — спросил он.

— Записи своих песен привёз. Оркестровые.

— То есть, оркестровые? — не понял Грек.

— Ну… С моим голосом, но с чужой оркестровкой. Приглашали музыкантов разных. Из «Весёлых ребят», «Лейся песня»… Просто с улицы…

— Хрена себе! И что за песни?

— Разные. Новая волна, в основном.

— Что за новая волна? — не понял Валерка.

— Дэвида Боуи слышал?

Валерка даже как-то испуганно отрицательно покрутил головой.

— Ну, ты даёшь! — деланно удивился я. — Лоу, Хироуз… Не слышал? Альбомы семьдесят седьмого года… А Сэкс Пистолс?

— Чо? Сэкс Пистолс? Это что за ужас?

— Ладно, — отмахнулся я. — Всё равно в нашем случае все их стили — весьма условны.

— Хм! Весьма условны… Ничего себе ты выражаться стал! Почему условны?

— Как почему? Потому, что рок по-русски, это не то, что рок по-английски. Хотя… Завтра приходи, поставлю, послушаешь, что получилось. Мы в доме Радио писали.

Валерка посмотрел восхищённо.

— Ну, ты вааще!

Он покрутил головой.

— Пошли сейчас.

— Не… Это громко слушать надо.

— У меня наушники есть.

— У меня тоже есть. Завтра, Валера. Завтра. Дай мне отдышаться. Я только из аэропорта.

— Ты, и вправду улетал, что ли? — опешил Валерка. — Мы же позавчера виделись.

— Говорю же, срочный вызов в Кремль.

— Шутишь? — не зная верить или нет, спросил Валерка.

— На соревнования по каратэ в Японию улетаю в июле. Вдруг возникли нюансы с визой. Разрешились.

— Разрешились… Нюансы с визой. Странный ты какой-то стал, Шелест.

— Взрослеем, Гребенников, — хмыкнул я. — Взрослеем. И ты давай, не задерживайся в развитии.

Сверху, от школьного спортзала донёсся крик «кия».

— О! А я и забыл, что там сейчас Жлобинский тренирует, — подумал я.

— Ты тоже так орёшь? — осклабившись в улыбке, спросил Валерка.

— Могу, — пожал плечами я и подумал, что я мало уделяю внимания этому элементу, а в ката он необходим. Без него оценку сильно снизят. Хм. Это я вовремя приехал.

— Пошли, отмутузишь его, — сказал Грек. — А я посмотрю.

— Дурак, что ли? — искренне озадачившись этим вопросом, спросил я. — Это — Жлобинский. Мой друг, товарищ и брат. Давай лучше я тебя отмутужу, а ты посмотришь.

— Да, чо ты, чо ты? — продолжая лыбиться, отработал назад Валерка. — А ты меня тогда здорово подловил. В печень — бац. Я и не заметил когда ты успел. Думал, что сдохну. Ну, у тебя и скорость! А потом… Ты точки знаешь, да? Куда-то нажал, и у меня прошло.

Не стал убеждать Валерку, что я его не бил. Вышлм ешё пацаны: Юрка Власов из того же подъезда, что и Валерка, Сашка Лысенко из одиннадцатого, соседнего дома. Они оба были младше нас на год. Вышел Серёга Громов, Андрюха Тиханов. Эти были на год старше. Громов учился в Политехе и готовился к сессии, Тиханов уходил в армию. Ждал какого-то «покупателя». Он был высокий верзила, спортивный, будет служить в ДШБ и попадёт в Афган. И, слава богу, выживет. Сашка Витрюк уже служил.

Решили перейти на скамейки у одиннадцатого дома. Там с ними было получше. И к гитаре тоже тамошние нижние окна были лояльны. Гитару принёс Громов.

— Ну, ка… Изобрази ка, что-нибудь новенькое, — сказал он.

Вздохнул.

— Вы хочете песен?

— Ага, — кивнули одновременно Андрюха и Серёга. Оба были высокие дылды, и улыбками походили из «двоих из ларца», только те были совсем придурковатые, а эти прикалывались.

— Что-нибудь какое? Грустное? Весёлое? — спросил я.

— Грустное, — сказал Громов.

— Весёлое, — сказал Тиханов.

— Хм, — сказал я и начал перебор струн.

— Если, умолкли песни, слова и думы не те…[1]

Мысли, плетьми повисли,

Темно и грустно от стен

Когда застрял я на пол пути,

И даже цель не видна,

Мне помогает себя найти

Лишь она…

Пой, моя гитара пой.

Как люблю я голос твой.

Дальние дали, мы с тобой видали

И всегда-а-а ты была со мной.

Дело осточертело,

Устал от вечной возни.

Рядом идут парадом

Пустынные сонные дни.

Когда уже надоело все,

Когда сломался и скис

Беру я ту, что меня спасет

От тоски

Пой, моя гитара пой.

Как люблю я голос твой.

Дальние дали, мы с тобой видали

И всегда-а-а ты была со мной.

Ты была со мной….

Ты была со мной….

Ты была со мной….

— Сука! Как ты так можешь? — спросил Андрюха. — Я чуть не прослезился.

— Да, чо ты? Весёлая песня! Гы-гы, — пошутил Громов.

— Дашь переписать аккорды? — сказал Андрюха.

— Я тебе кассету дам с песнями. С собой в армейку возьмёшь. ТЫ же в ДШБ идёшь?

— Откуда знаешь?

— Валерка сказал, — н е моргнув глазом соврал я.

Грек аж задохнулся от неожиданности, но промолчал.

— А? Ну, да… Набирают лосей с таким здоровьем, как у меня, — сказал Андрюха.

— Ты там аккуратнее в Афганистане, — тихо сказал я.

— В каком Афганистане? — спросил Андрюха.

— В Афганском Афганистане, — сказал я и начал проигрыш весёлой песни.

— У прилавка шум и гам, и суета, и толчея[2]

Всюду грязь и рыбья чешуя

Попивают пиво

Свежего разлива

Рядышком такие же как я

Пена через край и кружки весело звенят в руках

Бабушка в плаще и в синяках

Допивает пиво

И косит игриво

Завлекая старика в очках

Облезлые стены

Опухшие лица мозги животы

Под хлопьями пены

Навеки уснули дела и мечты

Жизнь повернулась спиной

В пивной

Справа двое мужиков стоят уже давным-давно

Им плевать, что не разрешено

Запивают пивом свежего разлива

Мутное багровое вино

Слева громко кашляет, сморкается седой толстяк

Слышу я как легкие свистят

Окунает в пиво

Нос-большую сливу

Для него пять кружечек пустяк

Облезлые стены

Опухшие лица мозги животы

Под хлопьями пены

Навеки уснули дела и мечты

Жизнь повернулась спиной

В пивной

Дым от сигарет столбом и люди словно в облаках

Завтра будет видно, а пока

Попивает пиво

Свежего разлива

Рядышком зеленая тоска

Рядышком зеленая тоска

Рядышком зеленая тоска.

Пацаны ржали, как кони.

— Ну, ты, Мишка, выдал, — сказал вытирая слёзы, первым успокоившийся Громов. — Окунает в пиво нос большую сливу…

Тиханов снова заржал. Власов Юрка начал икать. Я знал, что о ни с Сашкой Лысенко уже курнули. Дурь потихоньку и незаметно заползала в наш двор. В то время об этом я ещё не знал. Теперь знаю. Знаю, чем эти обормоты закончат. Хоть сейчас их самих кончай. Да-а-а…

— Ладно вам ржать, — надоело мне. — Следующая песня[3].

«Одиночество» все встретили молча. Громов чесал пальцем висок, Тиханов крутил и качал головой, Валерка как поднял брови во время первой песни, так и сидел. Только глазами похлопывал. Влас и Лысый хихикали.

«Ах, какие ножки» — произвели фурор, только Валерка, почему-то надулся и, сказав всем пока, ушёл.

— Ты мне кассету с этими песнями дашь? — спросил Андрюха.

— Ага, — сказал я и продолжил наяривать Юрия Лозу.

У меня, действительно, была такая кассета. Я, в конце концов, решил, что не стоит «сваливать» песни разных авторов в одну кучу. И разнёс их по разным «кучкам». Так их и записали.

«Плот» зашёл на ура и ребята попросили спеть его ещё раз.