Ещё через неделю я закончил сценарий фильма про «Гардемаринов», а операцию Григоренко всё не назначали и не назначали. Ирина Юрьевна говорила, что сам Григоренко отказывается от операции здесь и настаивает на выезде за границу. Дескать, его право выбирать, а приглашение из какой-то Американской клиники уже пришло.
Музыкой мне заниматься надоело. Я кое-как переделал двадцать восемь песен, но получалось, откровенно говоря, говняно. Качество итоговой записи не стоило затраченного на неё труда. Однако, класс игры на гитаре у меня повысился. Шмеля я уже делал вполне себе приемлемо. А там такие триоли с секстолями, что мама дорогая.
В декабре, естественно, похолодало. На то он и декабрь. Десятого было минус шестнадцать, а тринадцатого — все двадцать. Но, в основном, температуры стояли для уличных занятий приемлемые. Я продолжал бегать и тренироваться. Следовали за мной и «ученики». Приближался к концу декабрь и Ирина Юрьевна сказала, что Григоренко наконец-то согласился на операцию, но после нового года. Хотел пережить его, ага…
— Вот возьму и не стану его исцелять, если что вдруг случится, — подумал я нервно, узнав об этом.
Сильно меня уже раздражала ситуёвина с Григоренко, но я понимал, что никто в частности не виноват. Однако, меня выводила из себя ситуация, когда я, человек не служащий Родине, должен исполнять по сути приказ: «Сидеть молча и не рыпаться».
— Они мне коврижки, а я служу, хм… Как пёс Барбос, да, — думал я. — Но с другой стороны… За такую коврижку, как спасение каратэ, как вида спорта в СССР, я зайца в поле загоню.
Дело в том, что боксёры, Штурмин и иже с ними, захватившие власть в федерации каратэ СССР, в моём мире, фактически свели настоящее каратэ к нулю. Я недаром упрекал Штурмина в том, что он хочет «под себя заточить само каратэ». Именно это они и сделали бы, если бы мы им дали волю. Они в моём мире даже ката исключили из соревнований. Про кихон вообще забыли. А кихон — это, между прочим, — базовая техника: стойки, блоки, удары, правильные перемещения.
Ведь когда снизошло послабление после запрета обучать каратэ в восемьдесят третьем, и секции снова стали потихоньку выходить из подполья, это случилось в восемьдесят восьмом, на Командном Кубке Мира в Братиславе СССР был представлен аж пятью командами: команда Касьянова, команда Гульева, команда Немчинова, команда из Прибалтики. В их составе были победители и призёры чемпионатов СССР и Москвы. И они все продули.
Откровенно грязная и не техничная работа привела к поражению на самых начальных стадиях соревнований и частым дисквалификациям. Потом, в девяностые, когда в Москву приезжали японские мастера проводить семинары для «мастеров», они поражались их незнанию базовой техники. «Мастера» элементарно не могли ходить в стойках и правильно быть прямой удар рукой «ойцуки». Они били его по-боксёрски. И мастера с чёрными поясами не знали ката.
Я сам сколько раз сталкивался с вопросом «маститых» тренеров и спортсменов: «А зачем нам ката? Мы кумитэки! Ката пусть первогодки изучают». А японские мастера, между прочим, первый хейян до конца своей жизни практикуют. И сдавая на очередной дан обязательно демонстрируют базовую технику.
Вот к чему привел «основатель» Советского каратэ Штурмин наше каратэ, потому, что он не был каратистом и продвигал в инструкторы, в основном, своих учеников. А потом эти каратисты спорили со мной, что каратэ — это совершеннейшая «фигня». Вот бокс — это да! Те, кто сами признавались, что настоящее каратэ увидели только в девяностых годах, когда в Россию стали постоянно приезжать японцы. А прозанимались «бог знает чем» по десять и более лет.[1]
В начале девяностых в Москву приехал по каким-то делам японец по фамилии Танака. Он некогда занимался каратэ. Его попросили организовывать семинар по шотокан каратэ. Сначала Танака сэнсей попросил собравшихся на семинар продемонстрировать стандартную тренировку. И тогда выяснилось, что подавляющее число собравшихся вообще не знали ката, а кихон принципиально исключали из тренировки, как лишний элемент, отвлекающий от поединков. Впоследствии эти «спаррингаторы» открыли свои федерации и теперь «с пеной у рта» доказывают, что с них и началось настоящее преподавание шотокан каратэ в России.
Тремя годами позже, в Новосибирске произошла такая же история с участием наших «мастеров» и обладателем седьмого дана сэнсеем Сасаки. Тот тоже был поражён профанацией нашего тогдашнего каратэ. Его позвали, чтобы он помог подготовить Российскую сборную к чемпионату Европы.
— Кого тут готовить? — спросил сэнсэй Сасаки, — Когда вы в дзенкуцу дачи стоять не можете правильно?
Вот к чему привела каратистов «родная» федерация, возглавляемая Штурминым. А кумите «по правилам бокса», превратившие соревнования в кровавые побоища, привели к негативному отношению прессы и к логично-закономерным «оргвыводам» вышестоящих инстанций и, что самое главное, козыри в руки тех, кто был против свободного доступа народных масс к боевым искусствам. Да и бандитизм с использованием приёмов каратэ, действительно, вырос. Из моего ближайшего каратэковского окружения посадили троих за «гоп-стоп», а сколько обошли закон и остались на свободе?
* * *
— Зря ты отказался посетить школу каратэ Штурмина, — сказала Ирина Юрьевна.
— Там не каратэ, — сказал я.
— Но они же этого не знают, — продолжила меня обрабатывать она. — Да и у тебя тоже, не совсем каратэ. По крайней мере ты сам так позиционируешься. Но кихон ты свой собрал из шотокана.
— Вы уже стали разбираться в каратэ, — усмехнулся я.
— С кем поведёшься от того и наберёшься, — пошутила она.
— На что намекаете, Ирина Юрьевна?
— Намекаю я на то, что в том же спорткомплексе тяжёлой атлетики, где тренируются Штурминисты, в расписании зала есть «окно». Даже не окно, а окна. И в зале обще-физической подготовки, где, собственно и обитают, м-м-м, каратисты, так и в зале тяжёлой атлетики. Не хотел бы там оттачивать свой кихон?
— В целом пустом зале один? — хныкнул я и задумался. — Его же арендовать надо. За деньги.
— Ну… Свято место пусто не бывает, — сказала, улыбнувшись Ирина Юрьевна. — А за аренду не думай. Это не ваш капитализм. Спорт — здоровье народных масс. Всё народное. За всё государство платит.
И я вспомнил, что да. Какая аренда? Приходи, занимайся в секции. Это директора спорткомплексов и школ так сверх зарплаты зарабатывали, предоставляя помещения нелегальным секциям каратэ.
— У тебя же есть с собой удостоверение тренера-инструктора каратэ?
— Инструктора спортивных единоборств, — поправил я. — И что?
— И то, что ты можешь туда устроиться на работу. Будешь сам тренироваться и кого-нибудь тренировать.
— Не хочу я никого в Москве тренировать! — воскликнул я. — Я домой хочу. У меня там дети в «Труде». Вы хоть и нашли замену, но…
— Там, кстати сейчас знаешь, кто тренирует?
— Кто? — насторожился я.
— Жириков.
— Где⁈ — опешил я. — С маленьком спортзале? Самбо-дзюдо?
— Нет. В большом зале. Каратистов. Твой Жлобинский не успевает и учиться и в двух залах тренировать, вот и позвал на помощь своего учителя.
— Жириков же не хотел.
— Не хотел, не хотел и захотел. Аппетит приходит во время еды. Он сейчас и вашей федерацией стал активно заниматься. И Жлобинский там, и другие жириковские ученики…
— Пи*дец! — подумал я. — Картина Репина приплыли-приехали-прилетели. Только прилетели, сразу сели… Да-а-а… И что делать? Что теперь мне делать во Владивостоке? Хм! Можно в своём самбо-дзюдо клубе тренироваться и тренировать, но я уже к размаху привык. Свой зал в «Труде»… Вид моря из окна почти собственного кабинета, яхты, девушки в мини-бикини семьдесят семь… Мли-и-и-н! А теперь? Хм! Не ожидал я такой подлянки. От кого? От Жирикова. С чего бы это он вдруг во Владивостоке тренировать захотел? Ну, понятно, что я, шестнадцатилетний, как сказал Касьянов, пацан, для Приморской федерации спортивных единоборств не фигура. Жириков — фигура, я — нет. И, кстати, если Жириков возьмётся за федерацию, толк точно будет. И нам вдвоём с ним ужиться будет очень сложно. А так… Хм. Раз уж я тут… В «Иерусалиме», погрязшем в грехах, так почему бы не начать работу с «братьями евреями». Во Владивостоке в секциях денег и в моё время «дикого каратеизма» не брали и сейчас не возьмут. А вот в Москве… Придётся пример показывать самому. Здесь плевали, плюют и будут плевать на уголовный кодекс, если дело касалось денег. Кормились за счёт места все и всегда.
