Улетали мы завтра, ночевали здесь и потому были совершенно расслаблены. Никуда отсюда перемещаться необходимости не было.

— Что ты ещё любишь, кроме, как драться? — спросила Тиэко.

— Ещё я люблю дзюдо. У нас, в СССР, есть борьба очень похожая на дзюдо. Только без удушающих приёмов. Я в том году стал чемпионом страны.

— Я имела ввиду не спорт. Что ты ещё любишь? Я, например, люблю читать, рисовать, петь в караоке.

— Я тоже, — сказал я и улыбнулся. Вернее, я не переставал улыбаться после того, как перестал жевать.

— Что, тоже? — девушка вскинула свои тонкие брови.

— Читать, рисовать, петь, и играть на разных музыкальных инструментах.

— Да? У нас нет музыкальных инструментов. Зато, у нас есть караоке. И мы можем попеть. А ты знаешь, что такое караоке?

Я пожал плечами. Не мог же я признаться, что знаю.

— Это когда на экране телевизора показывается текст песни, звучит музыка, а ты поёшь в микрофон вместо вокалиста. Хочешь, покажу?

По её поведению и нетерпению было видно, что она горела желанием показать.

— Хочу, — согласился я.

Тиэко соскочила с дивана, на котором мы сидели и, схватив за руку, потащила за собой вверх по лестнице.

— Смотри, не замучь гостя своими песнями! — сказал губернатор.

Тиэко захихикала.

У неё в комнате стоял квадратный телевизор величиной с небольшой шкаф.

— Это же какое у него излучение? — подумал я и озвучил эту мысль вслух. — Не опасно?

— У него специальный экран. Он вот такой толстый и в нём куча свинца. Нормально всё. Не бойся.

Она сказала какое-то другое слово, что-то вроде: «не ссы», но я его не знал, а понял фразу по смыслу.

Телевизор стоял на тумбочке, внутренность которой была заполнена радиоаппаратурой: усилителями, кассетным деком, бобинником. В том числе стоял там и кассетный видеомагнитофон JVC HR-3300.

— Ты какие песни любишь?

— Ну, у тебя же нет русских?

— Нет. А японских ты не знаешь… Есть английские группы: Дип Перпл, Битлз… Я Битлз люблю. Что поставить?

— Ставь Битлз.

Тиэко сунула в видеомагнитофон нужную кассету и экран телевизора замерцал.

— Вот список песен, — протянула она мне глянцевый журнал, на котором было написано «караоке». Иероглифами.

— Выбирай.

— Мне всё равно. Я их почти все знаю, — отмахнулся я, так и продолжая улыбаться.

Тиэко посмотрела на меня и сказала.

— Говорили, что русские всё время хмурятся. А ты всё время улыбаешься. Почему? Твои друзья не такие. Я тебе нравлюсь, что ли? Ты, как мой первый парень, когда я его первый раз поцеловала.

— Нравишься, — сказал я, продолжая любиться.

Нет. Я в неё не втюрился. Я точно это знаю. Но что-то в ней было такое анимэшное, что хотелось улыбаться.

— У тебя красивая улыбка, — сказала Тиэко. — Тебе ведь семнадцать лет? Так написано в бюллетене соревнований.

Я кивнул.

— Совсем молодой, — вздохнула она и грустным тоном продолжила. — А мне двадцать. Я уже старуха.

— Ладно кокетничать, — обломил я её. — У вас в Японии не принято рано выходить замуж. Вы выходите замуж в двадцать пять лет. А парни женятся в двадцать девять.

Тиэко захлопала ресницами.

— А ты откуда знаешь?

— Прочитал где-то. У нас про Японию часто пишут. Вы для нас загадка.

— Да? А вы для нас, — скривила она «мордочку» и показала кончик розового язычка и запела вслед за музыкой. — Клоуз ёрайз энд айл кисю, тумору айл мисю…

И так далее и тому подобное. Мне едва удавалось сдерживать смех, пока я дослушал до конца.

— Ол май лавин, айл вил сент ту ю. Ол май лавин, даллиннг айлби тду…

Она из звука «р» делала то «л», то «д». Было забавно слушать.

— Как тебе? — спросила Тиэко.

Я, продолжая улыбаться, показал большой палец.

— Теперь ты, — сказала она и передала мне мирофон.

— Ту-ду-ду-тун… Ту-ду-ду-тун… — прозвучали знакомые звуки музыки.

— I give her all my love. That’s all I do. And if you saw my love, You’d love her too…[1]

У меня всегда получалось петь проникновенно, или, как говорили другие, — душевно. Чуть по-своему, но душевно. А репертуар Битлз пет-перепет тысячи раз. Я даже губы учился кривить перед зеркалом, как Пол Маккартни, чтобы подражать интонационно. Видео тогда не было, но фотографии были. А мы друг перед другом с Сашкой Баскаковым выступали, да. Хотя, Сашка первый начал губы кривить. Ему очень нравилсчя Пол, а мне Джон. Маккартни мне казался хитрым слащавым мальчиком, отхапавшим права на обще-битловское имущество. Но, наверное, я был не прав тогда, а поэтому сейчас реабилитировался, стараясь угодить Тиэко.

Девушка на втором куплете захлопала глазами, а к концу песни её анимешная физиономия скривилась и она отвернулась от меня. Пока она хлюпала носом, заиграла новая песня и я запел:

— Yesterday, all my troubles seemed so far away

Now it looks as though they’re here to stay

Oh, I believe in yesterday

Suddenly I’m not half the man I used to be

There’s a shadow hanging over me

Oh, yesterday came suddenly

Why she had to go

I don’t know, she wouldn’t say

I said something wrong

Now I long for yesterday

Тиэко обернулась и удивлённо уставилась на меня расширившимися глазами.

— Yesterday, — продолжал я, — love was such an easy game to play

Now I need a place to hide away

Oh, I believe in yesterday

Why’d she have to go?

I don’t know, she wouldn’t say

I said something wrong

Now I long for yesterday

Yesterday love was such an easy game to play

Now I need a place to hide away

Oh, I believe in yesterday.

Тиэко ткнула в видеомагнитофон пальцем и остановила его.

— Ты… Ты просто чума, — сказала она. — Ты поёшь лучше Пола Маккартни. Как так? Ты же из тёмной Русии. Там не могут так петь песни Битлз!

— Ты, глубоко ошибаешься, Тиэко. Там так поют английские песни на танцплощадках, что некоторые считают эти песни русскими.

— Танцплощадки? Что это? — удивилась Тиэко.

— Это такие городские площадки, где молодёжь каждые выходные собирается и танцует под музыку оркестра или рок-группы. У нас таких площадок во Владивостоке четыре, кажется.

— Четыре места, где можно потанцевать⁈ — поразилась девушка. — Обалдеть! У нас можно потанцевать только на концерте рок-групп. Но они не часто приезжают к нам. Помню в семьдесят первом году приезжала группа «Led Zeppelin». Мне было тогда тринадцать и мы с подружками убежали из дома и уехали в Хиросиму. На концерте я чуть трусики не обмочила. Так было клёво!

Она смотрела на меня восхищёнными глазами.

— Можешь спеть «Лестницу в небеса»?

Я посмотрел на Тиэко и сказал:

— Ставь!

Тиэко пробежала пальцами по торцам кассет и вытащила одну. Вытащила из магнитофона касету Битлз и воткнула эту. Лестница заиграла сразу. Зазвучал гитарный аккорд, и я машинально перебрал пальцами по воображаемым струнам начиная с басов: ля, соль диез, соль, фа диез, фа.

— There’s a lady who’s sure, — запел я тоскливо, подражая Роберту Планту.

All that glitters is gold, and she’s buying a stairway to heaven. When she gets there she knows, if the stores are all closed. With a word she can get what she came for. Ooh, ooh, and she’s buying a stairway to heaven.

Личико Тиэко снова «испортила» милая плаксивая гримасса ия приложил указательныый палец левой руки к своим губам.

Песня была сложной для игры на гитаре и мне не особенно удавалась её быстрая часть. Поэтому на проигрыше я, опять же машинально, стал исполнять солопартию. Кривясь в в особо сложных местах. Вокал в этом месте тоже был сложен своей высотой, но сейчас глотка у меня была натренирована «кияями», а дыхание было как у паровоза. И я вытянул так, что в дверях показался и дедушка Рёкити и удивлённая Ирина Юрьевна. А япродолжал верещать.

— And as we wind on down the road, Our shadows taller than our soul. There walks a lady we all know Who shines white light and wants to show How ev’rything still turns to gold. And if you listen very hard The tune will come to you at last. When all are one and one is all To be a rock and not to roll.