— О, ну ладно, — расстроенно ответил Анжер. — Если смотреть с такой примитивной точки зрения, то, конечно, существа и люди — это одна раса. В человеческой хромосоме может быть до пятисот миллионов пар оснований ДНК и тысячи генов. Процент изменений, которые мы вносим при рекомбинационной коррекции, просто ничтожен.

Ему показалось, что такой ответ Лютера несколько расстроил. Но это неудивительно — прислушиваясь к разговорам существ, Филипп заметил, что «генетическая» теория была у них очень популярна.

— Но вы все еще обходите вопрос синтеза генов, — сказал Сальваторе.

— А что такое пары оснований? — спросил Магринья. — Я думал, что гены — это такие звенья цепочки, которые цепляются друг за друга.

Анжер уронил голову на руки. Наверное, надо почаще выходить из лаборатории и общаться не только внутри научного сообщества…

— Лютер, вы делаете нашего профессора очень несчастным. Ученым такие заявления причиняют сильнейшую боль, верно?

— Пара оснований, — с тоской ответил Филипп, — это единица… это двухцепочечная… нет, как бы попроще вам сказать… это две нуклеиновых единицы, связанные друг с другом водородными связями.

— Гуанин — цитозин и аденин — тимин, если мы говорим о ДНК, — добавил Сальваторе, и Лютер нахмурился:

— Так их что, всего четыре штуки?

— Да. Точнее, пять, если учитывать РНК и ее урацил, — сказал Сальваторе. — Но в общем, первый этап и первый вид генетического синтеза, который стал нам доступен — это создание в лабораторных условиях этих кирпичиков геностроения, воспроизводство их связей и, в сущности — простое копирование ДНК.

— Оно не простое! — запротестовал Анжер, задетый такой небрежностью. — Оно было первым, но это не говорит о его простоте! Синтез первого типа стал основой для создания методов рекомбинации и коррекции ДНК.

— Это была первая идея Людвига ван Штайнера, — поправил его Сальваторе. — Создание копий здоровой ДНК и замена ими поврежденных фрагментов. Но если бы этим все кончилось, то мы бы тут не беседовали, а никаких существ не было бы. Были бы просто люди. Впрочем, за копированием быстро последовало создание методик изменения ДНК. Но даже после этого существа оставались бы людьми, если бы все остановилось на первом типе синтеза.

Магринья озадаченно нахмурился:

— То есть у нас все-таки есть какие-то новые гены?

— Я так не могу! — простонал Филипп. — Нельзя рассуждать об этом на таком уровне! Гены — это не детский конструктор, где стальную деталь можно без проблем заменить пластмассовой или деревянной такой же формы. Для создания устойчивой структуры необходимы связи…

— Профессор хочет вам сказать, — перебил его наркоимператор, — что нельзя просто взять кучу генов и слепить из них ДНК. Когда открыли синтез второго типа, он довольно долго был просто игрушкой теоретиков. То есть генетики научились делать не только стальные, но и пластмассовые, и деревянные детали, однако не могли их соединять с остальными.

— А потом Эльза Миллер и Тимофей Веденеев открыли метод формирования связей, названный в их честь, — торопливо вмешался Анжер, пока аналогия с конструктором не ушла куда-то не туда.

— Они дали «МТ» возможность создавать стрим-десант, беллаторрес, эпсилонов и прочие классы существ, наделенных особенными свойствами, — холодно сказал Сальваторе, подчеркнув слово «особенные». — Великий научный прорыв. Интересно, смогли бы ученые так радоваться открытию связи Миллер-Веденеева, глядя в глаза Исио Торо или Гектору Авилесу?

Филипп опустил голову.

— Нет, — тихо произнес он, — поэтому я здесь.

— Поэтому мы все здесь, — проворчал Магринья.

— Однако этот прорыв противоречил первым статьям Конвенции, поскольку речь уже не шла о лечении или о получении людей чуть более сильных физически, чуть более выносливых и так далее. Удивительно, — насмешливо сказал Сальваторе, — вместо того, чтобы отменить часть статей или их исправить, Совет решил издать Директиву имени самого Марко Тадича, позволяющую Корпорации фактически создавать рабов.

— Хотел бы я знать, сколько десятков миллионов Николия потратила на то, чтобы ее пропихнуть, — заметил Лютер.

— Но мы все равно не создаем принципиально иной вид, — робко возразил Анжер. — Я же говорю, что процент изменений и ген-синтетов второго типа слишком мал, чтобы…

— Создать настоящих монстров, — с усмешкой заметил Лютер.

— Никто не будет делать монстров! Есть же моральные соображения!

Магринья засмеялся, и Филипп потерянно умолк. Он и сам уже не чувствовал веры в эти слова.

— Давайте не будем делать вид, — добродушно сказал Сальваторе, — что Корпорацию остановили эфемерные моральные соображения. Генетики «МТ», как и все остальные, пока еще не смогли преодолеть предел Витковской, только и всего. Слишком большое количество ген-синтетов третьего типа не позволяет создать…

— … жизнеспособный организм, — упавшим голосом закончил Анжер. Сальваторе расстегнул белую рубашку и показал Магринье пластину тонкой, сверхпрочной брони.

— Гены третьего типа вполне успешно используются для того, что в Корпорации обтекаемо называют биотканями и биоматериалами. Например, армированные кости и сервоволокна для мышц Сай Ашерон. Именно синтез третьего типа породил этот класс существ и механизмы, которые им вживляют. Эти ткани способны расти так же, как и биологические, за счет процессов деления. Но что будет, когда генетики наконец догадаются, как пройти предел Витковской?

— Конец света, — буркнул Магринья, — что же еще будет, когда из пробирки вылезет какой-нибудь принципиально новый вид с геномом третьего типа.

Анжер не смог на это ответить. Ему претила мысль об искусственном ограничении научного познания, но, если быть честным хотя бы с самим собой, иногда он радовался тому, что предел Витковской все еще считался теоретически непреодолимым.

— Зачем вы это все делаете? — прошептал Филипп.

Энрике Сальваторе вопросительно поднял брови:

— Рассказываю существам о генетическом синтезе?

— Помогаете существам, боретесь против «МТ», вербуете людей и существ. Вы же страшно рискуете! Если вас поймают, то… то Корпорация даже не станет передавать вас полиции и суду. Господи, да они вас просто убьют!

— Я — прямой потомок Энрике Сандоваля, — сказал Сальваторе. — Как и Мария Фиалковская.

Анжер задохнулся. Не может быть!

— Тадичи отняли у меня все, — бесстрастно продолжал Энрике. — А теперь я отниму у них все. Это вполне справедливо, не так ли? — он коснулся кнопки на браслете и сказал: — Проводите синьора Анжера в его дом. Отдохните сегодня, профессор, поразмыслите над нашей беседой, подышите свежим воздухом.

Филипп, спотыкаясь, побрел к двери. Там его встретила девушка-телохранитель, но он не смог пойти за ней — обессиленно упал в кресло между дверью на веранду и окном. Девушка встревоженно склонилась над ним:

— Профессор?

— Я сейчас, — прошептал Анжер. — Сейчас, мне нужно немного посидеть…

— Принести вам воды?

— Д-д-да…

Он закрыл глаза. Голова гудела, как колокол, но сквозь этот гул он вдруг разобрал приглушенный голос Лютера:

— Зачем вы заставили меня разыгрывать идиота перед профессором?

— Не ворчи, — благодушно отозвался Сальваторе. — Теперь он наконец задумается о том, что казалось ему нормальным порядком вещей.

— А то он уже не задумался.

Филипп открыл глаза. Все вокруг перед ним еще покачивалось, но он кое-как разглядел щель там, где была приоткрыта оконная створка. Подслушивать было крайне невежливо, и к тому же наверняка опасно, но следующая же фраза заставила его замереть в кресле:

— Ладно, оставим это. Как обстоит дело с Фиалковской?

— Я уже занимаюсь подготовкой спасательной операции. Патрон, вы уверены, что им можно доверять?

«Спасательной⁈» — ужаснулся Филипп. О Боже, что с ней случилось⁈

— Они кровно заинтересованы в том, чтобы спихнуть с трона старшую ветвь, — ответил Сальваторе. — Мне даже не пришлось прикладывать особых усилий, чтобы их убедить. А кроме того, чем глубже они в этом увязают, тем опаснее их положение, так что хотят или нет — но теперь они должны будут идти до конца.