— Подойти ко мне. Встать рядом. Спросить, чего хочу я.

— Ты бы запретила его трогать.

— Да.

— Тогда я бы не послушал.

Честный ответ.

От него становится больнее.

— Значит, у нас ничего не получится.

Стас медленно поднимает глаза.

— Не говори так.

— Почему? Ты сам подтвердил.

— Я изменюсь.

— Сегодня утром тоже считал, что изменился.

— Соня.

— Что?

Он подходит ближе.

Я отступаю до стены.

— Ты правда готова уйти из-за одного удара?

— Их было три.

— Он заслужил больше.

— Вот! Ты опять считаешь себя судьёй.

— Когда речь о тебе — да.

— Я этого не хочу.

— А я не могу иначе.

— Тогда отпусти меня.

На лице Стаса появляется что-то тяжёлое.

Растерянность.

Страх.

Он никогда не выглядит испуганным. Даже перед отцом после пощёчины стоял спокойно. Сейчас одно моё предложение уйти действует сильнее кулака.

— Ты не уйдёшь, — произносит он.

— Это снова угроза?

— Нет.

— Тогда что?

— Я не позволю Соколову разрушить то, чего добивался два года.

— Матвей здесь ни при чём.

— Он полез к тебе.

— А ты решил, что я твоя.

— Ты моя.

Слова звучат жёстко.

— Нет.

Я смотрю ему в глаза.

— Я принадлежу себе.

Стас подходит вплотную и упирается ладонью в стену возле моей головы. Вторую, перевязанную, держит у бедра.

Он не касается меня.

Но от его тела идёт жар, смешиваясь с холодным дождём.

— Я знаю, — говорит он хрипло.

— Тогда веди себя соответственно.

— Пытаюсь.

— Плохо получается.

— Потому что от тебя у меня вообще всё плохо получается.

— Не перекладывай ответственность.

— Я не перекладываю.

Его взгляд опускается к моим губам.

— Я схожу по тебе с ума, Соня.

Сердце ударяет сильнее.

— Это не оправдание.

— Знаю.

— И не любовь.

Стас становится неподвижным.

— Что?

— Ты одержим. Хочешь получить сложную девочку, которая два года тебя не замечала. Матвей прав в одном: тебе нравится чувствовать себя единственным мужчиной, способным меня добиться.

— Закрой рот.

Голос тихий и опасный.

— Почему? Правда неприятна?

— Потому что ты ничего не понимаешь.

— Тогда объясни.

— Не сейчас.

— Конечно. Проще ударить, запугать или поцеловать, чем нормально поговорить.

Здоровая ладонь ложится мне на затылок.

Он целует меня.

Резко.

Зло.

Губы накрывают мои, язык сразу проникает в рот. Я упираюсь ладонями ему в грудь, собираясь оттолкнуть.

Но тело узнаёт его раньше.

Внутри вспыхивает жар.

Пальцы вместо толчка сжимают мокрый свитер. Я отвечаю. Всего на несколько секунд позволяю ему притянуть меня ближе и целую так же сердито.

Во рту появляется слабый вкус крови. Порез на его губе снова открылся.

Стас издаёт глухой звук и прижимает меня к стене бёдрами. Ладонь на затылке сжимается. Он целует жадно, будто пытается доказать что-то ртом.

Я чувствую его возбуждение через одежду.

И ненавижу себя за то, что между ног становится горячо.

Толкаю его в грудь.

Стас отпускает сразу.

Делает шаг назад.

Дышит тяжело. Губы красные, на нижней блестит кровь.

— Опять твои игры? — спрашиваю я. Голос дрожит от злости и желания. — Сначала разбил человеку лицо, потом решил проверить, растаю ли я от поцелуя?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Потому что ты сказала, что для меня это игра.

— А что ещё я должна думать? Ты два года спал с другими девушками, вмешивался в мою жизнь и молчал. Потом решил, что хочешь меня получить. Где здесь чувства, Стас?

Он смотрит прямо на меня.

В глазах нет усмешки, расчёта или привычной провокации.

Только ярость и что-то настолько открытое, что дыхание снова сбивается.

— Я люблю тебя.

Глава 16

Глава 16

— Я люблю тебя.

Дождь стучит по металлическому козырьку и собирается в лужах возле наших ног. С мокрых волос Стаса по вискам стекает вода, белая повязка на правой руке пропиталась кровью. На нижней губе блестит свежий порез после поцелуя.

Я смотрю на него и несколько секунд вообще ничего не чувствую.

Слова будто не доходят.

Стас любит меня.

Человек, который два года молча фотографировал меня, отгонял парней, спал с другими девушками, шантажом получил первый поцелуй и сегодня разбил Матвею лицо, сейчас стоит передо мной и говорит о любви.

Это должно всё объяснить.

Почему-то объяснений становится ещё меньше.

— Не говори так, чтобы выиграть спор, — произношу я.

Лицо Стаса меняется.

Совсем немного. Напрягается подбородок, взгляд становится жёстче.

— Я не пытаюсь выиграть.

— Ты всегда пытаешься.

— Сейчас нет.

— Тогда зачем говоришь именно сейчас? Когда я собираюсь уйти?

— Потому что ты решила, что для меня это игра.

Он делает шаг ближе, но останавливается, заметив, как я напрягаюсь. Между нами остаётся расстояние. В него попадают капли дождя, холодный воздух и всё, что мы наговорили друг другу за последние десять минут.

— А что я должна думать? — спрашиваю я. — Ты ни разу раньше не сказал о чувствах.

— Не мог.

— Почему?

Стас усмехается, но в этой усмешке нет веселья.

— Потому что ты бы сбежала раньше.

— Очень удобное объяснение.

— Хочешь правду?

— Да.

Он проводит ладонью по лицу, стирая воду. Кровь с разбитых костяшек пачкает край рукава.

— Я заметил тебя на первом курсе.

— Мы учились в одной группе. Все друг друга заметили.

— Ты стояла возле преподавательского стола и записывала номера телефонов. Волосы были собраны в высокий хвост. Ручка не писала, ты встряхивала её, потом испачкала синим пальцы и разозлилась.

Я вспоминаю первый день.

Большая аудитория, новые люди, шум. Мне действительно поручили собрать контакты группы. Ручка потекла, на указательном пальце осталось чернильное пятно. Я оттирала его до вечера.

Стас сидел на последнем ряду.

Кажется.

Тогда я вообще не смотрела в его сторону.

— Ты сказала мне убрать ноги с прохода, — продолжает он. — Вежливо. «Коршунов, пожалуйста, дайте людям пройти».

— Я говорила это многим.

— Мне было плевать на остальных.

Его голос звучит ровно, но здоровая рука сжимается в кулак.

— Потом Маша спросила, почему я на тебя смотрю.

— Когда?

— В столовой. Через несколько недель.

Я не помню этого разговора.

Навер… Нет. Не думаю, что вообще обратила на него внимание.

— Что я ответила?

Стас смотрит мимо меня, на мокрый двор.

— Сказала, что Коршунов совершенно не твой тип. Избалованный, непостоянный и опасный. С такими мужчинами приличные девушки не связываются.

У меня внутри появляется неприятное чувство.

Фраза похожа на меня.

Особенно на меня восемнадцатилетнюю, которая только поступила, получила повышенную стипендию и считала, что способна заранее распознать все будущие ошибки.

— Это был обычный разговор с подругой.

— Для тебя.

— А для тебя?

— Приговор.

Он произносит это без жалости к себе.

Просто сообщает факт, который носил в голове два года.

— Ты решил доказать обратное?

— Сначала хотел.

— А потом?

Стас переводит взгляд на меня.

— Потом понял, что ты права.

Дождь усиливается. Вода попадает под ворот пальто, но я не двигаюсь.

— Я видел, как ты разговариваешь с преподавателями, помогаешь группе, сидишь в библиотеке до закрытия. Ты была правильной во всём. Учёба, одежда, друзья. Даже кофе всегда брала в одно время.

— Поэтому начал фотографировать?

— Поэтому начал смотреть.

— Это одно и то же?

— Нет.

Он признаёт спокойно.

— Первую фотографию сделал в ноябре. Ты уснула над учебником. На щеке остался след от маркера. Я хотел подойти, но ты проснулась раньше.