— Скажи “пожалуйста, Стас”.

— Нет.

— Тогда не приду.

Я стискиваю ручку.

Он способен.

Специально пропустит, а потом за ночь подготовит защиту лучше всех. Преподаватель похвалит, группа будет восхищаться, а я получу нервный тик и новую седую прядь в двадцать лет.

— Пожалуйста, Стас, приходи завтра в библиотеку в четыре.

— Хорошая девочка.

Щекам становиться горячо.

— Не говори так.

— Почему?

— Мне не нравится.

— Врёшь.

Голос у него становится ниже. Музыка на заднем плане полностью стихла, чужих голосов больше нет. Кажется, он ушёл дальше от клуба или сел в машину. Я слышу только его дыхание.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — произношу я.

— Знаю достаточно.

— Например?

И вот лучше бы не спрашивала, так как он отвечает:

— Ты всегда заправляешь волосы за левое ухо, когда нервничаешь. Когда злишься, сжимаешь ручку и начинаешь говорить тише. Если врёшь, смотришь человеку прямо в глаза, потому что стараешься выглядеть убедительнее. Ты любишь булочки с корицей, пьёшь кофе без сиропа и каждый вторник покупаешь маме цветы возле остановки. Продолжать дальше?

Моя рука медленно опускается от волос.

От левого уха.

Я даже не заметила, как заправила прядь.

— Ты что… следишь за мной? — говорю испуганно.

— Наблюдаю.

— И сколько? Два года?

Он молчит.

Этого достаточно.

По спине проходят мурашки. Господи…

— Зачем, Стас, ты следишь за мной? Тоже шантажировать?

— Спать иди, крошка.

— Ответь.

— Завтра в библиотеке.

— Ты сам начал.

— И сам закончу.

— Стасик.

Тишина.

Тяжёлая.

— Не играй со мной, Соня.

Теперь его голос звучит жёстче.

— Это ты играешь.

— Я пока очень терпелив.

— Угрожаешь?

— Предупреждаю.

— О чём?

Он выдыхает в трубку.

— О том, что если продолжишь произносить моё имя таким голосом, я приеду и объясню, почему мне это не нравится.

У меня пересыхает во рту.

— Каким голосом?

— Будто дразнишь.

— Я называю тебя так, потому что ты бесишься.

— Знаю.

— Значит, работает.

— Работает другое.

— Что?

Пауза.

— Мой член, крошка.

Я застываю.

Совсем.

Мозг перестаёт обрабатывать информацию. Ручка выпадает из пальцев и стучит по столу. Щёки вспыхивают, жар спускается к шее, а где-то внутри живота происходит что-то непонятное и совершенно неуместное.

Кошмар…

Он сказал это.

Прямо.

Мне.

По телефону.

Пока я сижу в жёлтой домашней футболке, рядом с учебником и нарезанным яблоком.

— Ты… — начинаю я и замолкаю.

Слов нет.

Все воспитанные варианты покинули помещение. Невоспитанные я вслух не произношу.

Стас тихо смеётся.

— Вот. Теперь ты знаешь.

— Что ты ненормальный? Я об этом и так знала. — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. И быстро произношу: — Всё. Я отключаюсь.

— В четыре, крошка.

— Не приходи.

— Приду.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Я сбрасываю звонок, чтобы он еще не затянулся на десять минут.

Сижу неподвижно.

Потом закрываю лицо руками.

Нормально.

Всё хорошо.

Просто мой партнёр по конкурсному проекту сообщил мне о состоянии своего… организма.

Очень взрослая юридическая коммуникация.

Павел Аркадьевич был бы доволен умением работать в паре.

Телефон снова вибрирует.

Я убираю руки и смотрю на экран.

Стас прислал документ.

“План проекта. Первая версия.”

Открываю.

Десять страниц.

Структура, судебная практика, аргументы обеих сторон, список источников. Всё оформлено аккуратно, грамотно, без единой шутки. Он сделал за вечер объём, на который у меня ушло бы два дня.

В конце отдельная строка:

“Устную часть сделаем вместе. Одну я тебе не отдам.”

Следом приходит ещё одно сообщение.

“И смени пароль на телефоне. Четыре единицы — это оскорбление твоего интеллекта.”

Я смотрю на экран.

Потом быстро открываю настройки.

Меняю пароль.

На дату рождения мамы.

Через несколько секунд приходит сообщение:

“Дата рождения твоей мамы тоже плохой вариант.”

Я медленно поднимаю голову.

Сердце начинает биться сильнее.

Я никому не говорила новый пароль.

Телефон лежит у меня в руках.

Стас находится возле клуба на другом конце города.

И всё равно знает.

На экране появляется третье сообщение:

“Спокойно, крошка. Я просто хорошо тебя знаю, а еще вижу тебя через окно.”

Я резко поворачиваюсь.

Штора отодвинута.

За стеклом тёмный двор, фонари и голые ветки деревьев.

У подъезда стоит чёрный мотоцикл.

А рядом с ним — высокий мужчина в тёмной куртке, который держит телефон у уха и смотрит прямо на моё окно.

Глава 4

Глава 4

Я смотрю на мужчину возле подъезда.

Потом на сообщение.

Потом снова в окно.

Стас стоит рядом с мотоциклом, засунув свободную руку в карман куртки. Фонарь освещает его сбоку, лицо остаётся в тени, но я и без этого вижу, куда он смотрит.

Прямо на моё окно.

Мы живём на четвёртом этаже. Двор у нас маленький, закрытый с трёх сторон домами, поэтому ночью любой звук поднимается наверх. Хлопнула дверь подъезда — слышно. Кто-то тащит пакет с бутылками — весь дом участвует. Сейчас во дворе тихо, и я даже различаю глухой шум двигателя его мотоцикла.

Телефон снова вибрирует.

«Не прячься за шторой. Я уже видел.»

Я резко отхожу от окна.

Штора качается перед лицом.

Прекрасно.

Теперь я ещё и прячусь от Коршунова за куском жёлтой ткани, которую мама купила четыре года назад на распродаже. Очень взрослая реакция.

Я нажимаю на вызов.

Стас отвечает сразу.

— Да, крошка?

— Что ты делаешь возле моего дома? — шепчу с ужасом и возмущением одновременно.

— Стою.

— Я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Я закрываю глаза и медленно считаю до трёх. До десяти не дойду. Он успеет сказать что-нибудь ещё, и придётся начинать сначала.

— Откуда у тебя мой адрес?

— Ты староста.

— Какая связь?

— В общей папке есть заявления группы с контактными данными.

У меня внутри всё сжимается.

Я сама собирала эти заявления в начале учебного года. Адрес требовался для оформления пропусков на практику. Документы лежали у меня в папке всего два дня, потом я отнесла их куратору.

— Ты смотрел чужие заявления?

— Только твоё.

Он произносит это спокойно. Будто уточняет, что взял одну конфету, а не всю коробку.

— Зачем?

— Хотел знать, где ты живёшь.

— Стас, это звучит пугающе.

— Я не собирался тебя пугать.

— Ты стоишь ночью под моими окнами и сообщаешь, что изучал мои документы.

— Уже поздно оправдываться?

— Да, поздно. Уезжай немедленно.

Он молчит.

Я отодвигаю край шторы двумя пальцами. Стас всё ещё смотрит наверх. Телефон прижат к уху, рядом на сиденье мотоцикла лежит наша папка.

Вот ведь.

Он действительно привёз её.

Впрочем, это ничего не меняет. Можно было отдать завтра. Передать через охрану. Отправить курьером. Положить документы в почтовый ящик. Вариантов много, и ни один не требует стоять во дворе в половине двенадцатого и следить, как я меняю пароль.

— Я привёз материалы, — говорит он, будто слышит мои мысли.

— Отдашь завтра в библиотеке.

— Забери сейчас.

— Я уже скачала электронную версию.

— В папке мои записи.

— Сфотографируй.

— Выходи.

— Нет.

— Тогда поднимусь.

Я выпрямляюсь.

— Ты не поднимешься.

— Почему?

— Потому что дома мама.

— Познакомишь.

— Да щаз. Этого еще не хватало.

Он тихо смеётся.

— Что? Родители обычно любят меня.

— Мне всё равно, кто там что любит. Убирайся, коршун.