— Какая ты грубая… — в его голосе слышиться обида. — Неужели тебя именно так учила общаться с мальчиками Елена Сергеевна?

Мое сердце начинает биться быстрее.

— Откуда ты знаешь имя моей мамы?

— Я еще и дату рождения ее знаю.

— Стас, ты меня пугаешь, — говорю на полном серьезе. — Ты… ты сталкеришь?

— Ага.

Я замолкаю. В голове уже проносится номер экстренной помощи112. Я уже собираюсь набрать этот номер, как в трубке звучит смешок.

— Успокойся, крошка. Я видел эти данные в заявлении, которые ты собирала в начале учебного года на первом курсе. Там напротив каждого студента указано контактное лицо на случай экстренной ситуации.

— И ты запомнил каждого?

— Сфотографировал.

У меня по спине проходят мурашки.

Возможно, рядом с его именем в журнале мне стоит ставить не красные отметки, а маленькие предупреждающие знаки.

— Ясно. Я поменяю пароль, — говорю я ровным голосом, хотя внутри меня уже начинается шторм.

— На нормальный?

— Не скажу.

— Хорошая девочка.

— Не называй меня так.

— Не буду, если выйдешь

— Уже поздно.

— Я знаю время.

— Завтра рано вставать.

— В библиотеку к четырём.

— У меня пары с девяти.

— У меня тоже.

— Тогда тебе особенно полезно уехать домой.

Стас опускает голову. Я вижу, как он проводит ладонью по волосам, потом снова смотрит наверх.

— Крошка, у тебя два варианта. Ты спускаешься сама и забираешь папку. Или я звоню в домофон, здороваюсь с Еленой Сергеевной и вежливо объясняю, что привёз её дочери материалы для совместного проекта.

Я стискиваю телефон.

Чертов манипулятор. Вот, что значит сынок богатых родителей. Привык, что всё делается, как он захочет.

А еще он знает, что если мама проснётся, начнёт задавать вопросы, увидит во дворе мотоцикл и высокого парня в чёрной куртке. Потом всю ночь будет думать, с кем её правильная дочь работает над проектом.

— Подожди пять минут, — цежу зло и сбрасываю звонок раньше, чем успеваю услышать его очередное «Хорошая девочка»

Телефон сразу вибрирует.

«Тёплую куртку надень. Холодно.»

У этого человека явно встроена отдельная функция: сначала довести меня до желания вызвать полицию, а потом напомнить про шапку.

Я смотрю на экран и убираю телефон в карман домашних брюк. На мне жёлтая футболка, серые штаны и носки с маленькими лимонами. Очень подходящая одежда для ночной встречи с мужчиной, который минуту назад сообщил о состоянии своего писюна и теперь стоит под окном.

Переодеваться я не буду. Хрен ему на палочке.

Пусть видит, что явился без приглашения и получил домашнюю версию старосты. Без юбки, блузки и попытки выглядеть собранно.

Я надеваю пуховик поверх футболки, застёгиваю до подбородка и тихо открываю дверь комнаты.

В коридоре темно. Из кухни падает слабый свет от вытяжки, телевизор за стеной уже выключен. Я надеюсь выйти незаметно, но дверь маминой комнаты открывается раньше, чем я успеваю обуться.

— Сонечка?

Мама выглядывает в коридор в халате. Волосы распущены, на переносице очки.

Блин.

— Мам, прости, я тебя разбудила?

— Я ещё читала. Ты куда?

Я завязываю шнурки на кроссовках.

— Одногруппник привёз материалы для проекта. Я быстро заберу.

Она смотрит на часы на стене.

— В половине двенадцатого?

— Он поздно освободился.

— Тот студент, который тебя раздражает?

Вот почему с родителями нельзя делиться даже одной частью информации. Мама может забыть, куда положила телефон, но фразу “один студент меня раздражает” сохраняет в памяти с точной датой и приложениями.

— Да.

— Он стоит у подъезда?

— Да.

Мама подходит к окну в кухне и отодвигает занавеску.

Я мысленно прощаюсь с достоинством. Всё. Стыдоба полная.

— Это он? На мотоцикле? — спрашивает она.

— Да.

— Высокий…

— Мам.

— Что? Я просто смотрю.

— Пожалуйста, не открывай окно и не разговаривай с ним.

Она поворачивается ко мне.

— Я похожа на человека, который кричит незнакомым мужчинам с четвёртого этажа?

— Нет.

— Тогда почему ты переживаешь?

Потому что незнакомый мужчина знает твоё имя, дату рождения, мой средний балл и расписание покупки цветов по вторникам.

Мелочи.

— Он своеобразный.

— Это я уже поняла по времени визита.

Я застёгиваю пуховик.

— Я вернусь через пять минут.

— Телефон возьми.

— Он в кармане.

— И никуда с ним не едь.

Я поднимаю глаза. Мама смотрит серьёзно.

— Не собираюсь.

— Хорошо.

Она никогда не запрещает мне что-то без причины. Ещё со школы разговаривает спокойно, объясняет, спрашивает. Поэтому её слова я слушаю. Не из страха, а потому что понимаю: она видит мужчину под окном поздно вечером и волнуется за меня.

— Я просто заберу папку, — повторяю я.

— Если почувствуешь себя неуютно, сразу возвращайся.

— Хорошо, мам.

Она касается моей щеки.

— И не стой долго на холоде.

Я киваю и выхожу.

В подъезде пахнет сыростью, чьим-то ужином и краской. На втором этаже мигает лампочка, на первом возле батареи спит рыжий кот, которого подкармливает весь дом. Я спускаюсь быстро, но у двери замедляюсь.

Стас виден через стекло.

Стоит там же.

Папку держит в руке. Рядом с мотоциклом висит второй шлем.

Я толкаю дверь.

Холодный воздух сразу лезет под воротник, несмотря на застёгнутый пуховик. Во дворе пусто. В окнах горит свет, за домами шумят машины, асфальт влажный после вечернего дождя.

Стас смотрит на меня с головы до ног.

На пуховик.

На серые домашние брюки.

На лимоны на носках, которые видны между штанинами и кроссовками.

Его губы медленно растягиваются.

— Только попробуй, — предупреждаю я.

— Что?

— Сказать что-нибудь про носки.

— Я хотел сказать, что ты милая.

Я останавливаюсь в двух шагах от него.

Вот так всегда.

Ждёшь очередной гадости, а он говорит что-то нормальное. Потом тело глупо реагирует, щёки нагреваются, и Стас получает удовольствие от проделанной работы.

— Папку, пожалуйста.

Он протягивает её.

Я беру, прижимаю к груди и сразу разворачиваюсь к подъезду.

— Всё?

— Да.

— Тогда спокойной ночи.

— Соня.

Я останавливаюсь.

Не поворачиваюсь.

— Что?

— Я приехал через весь город.

— Я тебя не просила.

— Знаю.

— Тогда в чём претензия?

— Посмотри на меня.

Закатив глаза, я тяжело вздыхаю. А затем медленно оборачиваюсь.

Стас стоит возле мотоцикла, засунув руки в карманы. Куртка расстёгнута, под ней чёрная футболка. Свежий порез на губе виден даже при слабом свете фонаря. На правой скуле появилась ещё одна красная полоса, которой вечером не было.

— Ты снова дрался? — спрашиваю я.

— Да.

— Из-за чего?

— Не понравился человек.

Очень содержательно.

— У тебя все конфликты решаются руками?

— Быстрее.

— До первого уголовного дела.

— Уже были административные.

— Это должно меня успокоить? — приподнимаю брови.

— Вполне.

Он говорит спокойно. Без хвастовства. Будто драка, разбитая губа и штрафы входят в обычное расписание между парами и кофе.

Я опускаю взгляд на его костяшки. Кожа снова содрана, возле большого пальца засохла кровь.

— Обработай руки, — зачем-то говорю ему.

— Переживаешь? — его взгляд становится более внимательным.

— Просто понимаю, что такое заражение.

— И только?

— Да.

Он усмехается.

— Врёшь.

— Ты слишком уверен в своей привлекательности.

— Ммм. То есть ты признаешь, мою привлекательность?

Молчу.

Потому что да, признаю. Но я себе скорее язык откушу, чем скажу это вслух. Поэтому лишь крепче прижимаю папку и хмуро спрашиваю:

— Зачем ты приехал на самом деле?

— Хотел увидеть тебя.

Ответ звучит сразу.