— Ещё раз назовёшь меня так, я начну отвечать на твою дерзость.

— Ты уже отвечаешь.

— Пока словами.

У меня нагреваются щёки.

Вот за это я его и ненавижу.

Человек может за несколько секунд превратить обычный разговор о посещаемости в нечто такое, после чего хочется открыть окно, высунуть голову на улицу и проветрить мозг. Причём сам сидит спокойно, будто не говорил ничего двусмысленного.

Я собираюсь ответить, но дверь снова открывается.

В аудиторию входит Ирина Павловна. Разговоры стихают, все встают. Я тоже поднимаюсь, стараясь не задеть коленом Стаса, который поднялся рядом и заслонил половину доски.

— Доброе утро, — говорит преподавательница, кладя папку на кафедру.

— Доброе утро, Ирина Павловна, — отвечаем мы.

Она оглядывает аудиторию, и взгляд сразу останавливается на Коршунове.

— Станислав Игоревич, вы решили сегодня порадовать нас присутствием?

— Решил исправляться.

— С какого момента?

— С этого.

— Тогда начнём с объяснения причин ваших прошлых пропусков.

Стас спокойно выдерживает её взгляд.

— Уважительных причин нет.

По аудитории проходит тихий шорох.

Я поворачиваю голову. Обычно люди хотя бы лгут. Простуда, семейные обстоятельства, сломанный будильник, внезапная миграция домашних животных. Коршунов даже не пытается.

— Похвальная честность, — сухо произносит Ирина Павловна. — Которая не отменяет необходимости написать объяснительную в деканат.

— Напишу.

— Сегодня.

— Хорошо.

Она переводит взгляд на меня.

— София, проследите, пожалуйста. Передайте объяснительную вместе с журналом до четырёх часов.

Чудно.

Теперь я ещё и личный надзиратель мажора.

— Да, конечно, Ирина Павловна.

Я сажусь.

Стас тоже опускается на стул и шепчет:

— Слышала, крошка? Проследи за мной.

— Не волнуйся. Я способна донести бумагу без твоего участия.

— А объяснительную кто напишет?

— Ты.

— Звучит скучно.

— Жизнь иногда требует усилий.

— От тебя?

Я поворачиваюсь к нему.

— От тебя требуется написать четыре предложения.

— Ради тебя могу пять.

Он произносит это с совершенно серьёзным лицом.

Я отворачиваюсь к доске.

Ирина Павловна начинает семинар по обязательственному праву. Тема сложная, я готовилась два вечера: выписала статьи, просмотрела судебную практику, сделала таблицу по основаниям возникновения обязательств. Вчера легла после двух, потому что сначала помогала Маше с задачей, потом собирала доклады у группы, потом ещё час искала решение по спорному случаю из методички.

Стас достаёт из кармана телефон.

Ни тетради.

Ни учебника.

Ни единого признака того, что он знает тему занятия.

Справедливость в этом мире умерла ещё до моего рождения, но Коршунов регулярно приходит проверить, хорошо ли её закопали.

Ирина Павловна задаёт первый вопрос.

Я поднимаю руку.

Одновременно с этим Стас забирает мою ручку.

Просто вытаскивает из пальцев.

Я ошеломлённо смотрю на пустую руку, потом на него. Он крутит ручку между пальцами, даже не глядя в мою сторону.

— Верни, — прошу тихо.

— Попроси вежливо.

— Я попросила.

— Имя добавь.

— Верни ручку, пожалуйста, Стасик.

Он медленно поворачивает ко мне голову.

— Ты нарываешься.

— А ты мешаешь мне работать.

— София? — обращается ко мне Ирина Павловна.

Я сразу поворачиваюсь к преподавателю.

— Да, простите.

— Вы подняли руку. Отвечайте.

Я встаю и начинаю объяснять. Первые предложения идут уверенно, потом Ирина Павловна уточняет по судебной практике, и мне приходится наклониться к конспекту. Ручки нет. Отметку я не поставила. Стас рядом беззвучно кладёт её на мой раскрытый лист.

Я продолжаю ответ.

Когда заканчиваю, преподавательница кивает.

— Хорошо. Но в последней части вы смешали два разных основания ответственности. Будьте внимательнее.

— Поняла, спасибо.

Я сажусь, злясь на себя. Я знала разницу. Записала её в таблице. Просто сбилась из-за чужой руки, голоса и привычки занимать слишком много места.

— Станислав Игоревич, — произносит Ирина Павловна. — Раз уж вы решили присутствовать, дополните ответ Софии.

Я уже заранее готовлюсь к тишине.

Стас убирает телефон.

Даже не встаёт сначала, но после взгляда преподавательницы всё же поднимается. Высокий, спокойный, с царапиной на скуле и сбитыми костяшками. Человек, который выглядел бы уместнее возле полицейского участка, чем на семинаре по обязательственному праву.

И начинает отвечать.

Без конспекта.

Без пауз.

Он точно называет статьи, приводит пример из обзора судебной практики, который я вчера читала сорок минут, объясняет разницу, на которой я сбилась, и в конце ещё спорит с формулировкой из методички.

В аудитории становится тихо.

Ирина Павловна слушает внимательно.

— Вы читали постановление Верховного суда? — спрашивает она.

— Да.

— Когда?

— Ночью.

Я смотрю на него.

Вот ведь лживый гад.

Ночью он якобы дрался возле клуба. Или читал постановление Верховного суда. Или успел и то и другое, потому что у мажоров в сутках сорок восемь часов и отдельный помощник по сохранению внешности.

— Отлично, — говорит Ирина Павловна. — Именно такого уровня ответа я жду на третьем курсе. Пять.

Он садится.

Я смотрю в свою тетрадь.

Таблица, четыре исписанных страницы, стикеры, выделенные статьи.

Четыре.

У него телефон, разбитые руки и наглая физиономия.

Пять.

— Не смотри так, крошка, — шепчет он. — У тебя была хорошая попытка.

Я поворачиваюсь.

— Ты мог подготовиться и прийти вовремя?

— Мог.

— Тогда почему не пришёл?

— Хотел эффектно появиться.

— Тебе действительно больше нечем заняться?

— Есть чем. Но ты забавно злишься.

Я сжимаю ручку.

— Когда-нибудь твоё самомнение не поместится в дверь.

— Ты пройдёшь первой и подержишь.

— Я закрою её перед твоим носом.

— Дотянешься до ручки?

Мои глаза сужаются.

Он смотрит на меня с довольной усмешкой.

Рост сто пятьдесят пять — нормальный. Очень удобный. Можно спокойно сидеть в автобусе, не упираясь коленями, носить каблуки, не бояться низких дверных проёмов и быстро проходить между людьми. Недостаток у него один: рядом со Стасом Коршуновым я выгляжу так, будто меня ошибочно зачислили на третий курс после начальной школы.

— Будешь продолжать — объяснительную напишешь на десять страниц, — говорю я.

— Будешь угрожать — начну получать удовольствие.

Я отворачиваюсь.

Маша впереди оборачивается, смотрит на моё лицо и беззвучно спрашивает губами:

“Что?”

Я качаю головой.

Ничего.

Просто рядом сидит мажор, хулиган, бабник и человек, которого я однажды задушу официальным журналом посещаемости.

После семинара Стас исчезает.

Конечно.

Я разговариваю с Ириной Павловной насчёт двух докладов, собираю тетради, отвечаю на вопросы первокурсницы, которая перепутала аудитории, а когда поворачиваюсь к нашему ряду, куртки Коршунова уже нет.

Объяснительной тоже.

— Он испарился, — сообщает Маша, убирая ноутбук в сумку. — Секунд двадцать назад. Думаю, через окно.

— Мы на третьем этаже.

— Для него это не препятствие. У таких людей отдельная страховка от последствий.

Я достаю телефон и открываю чат со Стасом. Переписка у нас короткая и очень содержательная.

Два месяца назад я написала:

“Пришли куратору фотографию паспорта до вечера.”

Он ответил:

“Пришлю тебе любую фотографию, крошка. Выбирай осторожнее.”

Я отправила:

“Паспорта.”

Он прислал фотографию обложки паспорта, лежащей на его голом животе.

Я тогда чуть не выронила телефон в суп.

С тех пор стараюсь формулировать запросы так, чтобы у этого больного не оставалось пространства для творчества.