— Сонь, если Коршунов сегодня снова не придёт, поставь ему три пропуска подряд. Один за прошлую неделю, второй за сегодняшнюю пару, третий авансом. Вдруг сработает накопительная система и его наконец отчислят.

Я отрываюсь от списка группы и смотрю на Машу, которая сидит на краю кафедры, болтая ногой в светлой кроссовке. До начала семинара осталось семь минут, половина группы уже на месте, в аудитории душно, кто-то открыл окно, и теперь по столам гуляют сквозняк и запах сигарет от курилки во дворе.

— Я не могу ставить пропуски авансом.

— Поэтому ты отвратительная староста. Никакого творческого подхода.

— Выбери другую.

— Не могу. Ты единственная, кто отвечает в общий чат раньше, чем я успеваю забыть, что спросила.

Я снова опускаю глаза в таблицу. У двух человек нет докладов, у троих — долги по семинарам, а напротив фамилии Коршунов у меня стоят четыре красных отметки за последние две недели.

А фактически должно быть - пять.

В прошлую пятницу он появился за десять минут до конца лекции, сел на последнюю парту, разбудил Андрея, который спал на собственном рюкзаке, и спросил у преподавателя, можно ли считать, что он пришёл вовремя к следующей паре.

Ирина Павловна тогда сказала, что ещё одно такое опоздание — и она лично передаст вопрос о его посещаемости декану.

Стас поблагодарил её за внимание к своей скромной персоне и ушёл раньше звонка.

Нормальный человек после такого хотя бы сделал вид, что раскаивается.

Станислав Коршунов сделал вид, что ему позвонили по срочному делу. Хотя телефон у него даже не загорелся.

— Пятый, — произношу я и ставлю очередную отметку.

— Красиво, — одобряет Маша. — Сделай обводку. Или маленький череп нарисуй.

— У меня официальный документ.

— Тогда государственный герб рядом.

Я закрываю журнал и убираю его на край стола. Старостой меня назначили ещё на первом курсе, потому что в тот день я совершила главную ошибку любого ответственного человека: подняла руку, когда куратор спросила, кто может собрать номера телефонов группы. Спустя два часа я уже создавала общий чат, распределяла дежурства и объясняла Кириллу, что фотография его голого торса с подписью “ваш будущий староста” для аватарки не подходит.

С тех пор прошло два года.

Кирилл всё ещё периодически предлагает себя на моё место.

Группа всё ещё выбирает меня.

Я всё ещё не понимаю, почему человеческое общество так жестоко к тем, кто умеет заполнять таблицы.

— Кстати, — Маша спрыгивает с кафедры и наклоняется ко мне, понижая голос, — говорят, Коршунов вчера опять дрался.

— Кто говорит?

— Все.

Очень надёжный источник.

— А причина?

— Девушка.

— Какая неожиданность.

Если верить университетским слухам, девушки в жизни Стаса Коршунова сменялись с той же регулярностью, что и дорогие мотоциклы. В понедельник он мог приехать с высокой блондинкой в кожаной куртке, в среду его уже видели в клубе с брюнеткой, а к пятнице рядом с ним сидела рыжая с факультета рекламы и смотрела на всех так, будто успела выиграть главный приз.

К следующей неделе главный приз снова ходил один.

Я бы, конечно, могла сказать, что меня это совершенно не интересует.

И сказала бы.

Потому что это правда.

Меня больше интересует, почему человек, который месяц не открывал учебник, получает на семинарах пятёрки, отвечает лучше половины группы и при этом ведёт себя так, будто университет построили исключительно для того, чтобы ему было где переждать дождь.

— Вроде он кому-то лицо разбил возле клуба, — продолжает Маша. — Тот парень что-то сказал его девице.

— Прекрасно. Настоящий рыцарь.

— Завидуешь?

Я поднимаю на неё взгляд.

— Конечно. Всю жизнь мечтала, чтобы ради меня мужчина получил административное дело.

— У богатых это называется свиданием.

Дверь аудитории открывается.

Разговоры сразу становятся тише, но через секунду внутрь входит не преподаватель, а Коршунов.

С опозданием на две минуты.

Уже достижение.

На нём чёрная футболка, тёмные джинсы и кожаная куртка, которую он держит за ворот двумя пальцами. Волосы после шлема растрёпаны, на левой скуле свежая царапина, костяшки правой руки сбиты. Выглядит он так, будто действительно участвовал в драке, победил и теперь пришёл получить оценку за практическое применение уголовного права.

Несколько девушек провожают его взглядами.

Я провожаю взглядом его обувь.

С подошв на чистый пол осыпается песок.

Чудно. Ещё и дежурная сегодня я.

Стас осматривает аудиторию и идёт прямо к нашему ряду. Свободных мест хватает. На последней парте пусто, возле окна пусто, рядом с Андреем тоже пусто, если не считать его разложенных на двух стульях вещей.

Коршунов останавливается возле меня.

— Подвинься, крошка.

Я медленно поднимаю голову.

Вот из-за таких моментов особенно остро чувствуется разница в наших тридцать два сантиметра. Я сижу, он стоит, и где-то на уровне моих глаз находится его живот. Хорошо хоть в футболке. Было бы ещё унизительнее разговаривать с чужим прессом.

— Там много свободных мест, Стасик.

Его брови едва заметно сходятся.

Работает.

Он терпеть не может, когда его называют Стасиком. На первом курсе я произнесла это случайно, когда раздавала зачётные книжки. Он тогда посмотрел так, будто я оскорбила несколько поколений его семьи. С тех пор использую имя редко, исключительно в воспитательных целях.

— Я сяду здесь.

— Почему?

— Хочу проверить, правда ли у старосты от злости повышается температура.

— Для эксперимента нужен градусник. У тебя с собой?

Он усмехается и садится рядом, хотя места на скамье для его плеч и моего терпения явно недостаточно. Маша тихо давится смешком, хватает тетрадь и пересаживается к Лене впереди.

Предательница.

Стас кладёт куртку на спинку стула и вытягивает ноги, заняв половину прохода. От него пахнет холодным воздухом, сигаретами и терпким мужским парфюмом. Запах хороший. Это раздражает.

У таких людей всё хорошее. Внешность, одежда, дорогая техника, преподавательское терпение. Даже пахнут они так, будто бедность и общественный транспорт существуют в другом измерении.

— Пятый пропуск, — говорю я, открывая журнал.

Он смотрит на мою ручку.

— Я пришёл.

— После того как я отметила отсутствующих.

— Исправь.

— Ирина Павловна просила отмечать до начала занятия.

— Занятие ещё не началось.

— По расписанию началось две минуты назад.

Он наклоняется ближе, заглядывая в таблицу. Его плечо касается моего. Я сразу выпрямляюсь и сдвигаюсь к краю стула, хотя дальше уже только металлическая ножка парты и падение на пол.

— Лебедева, — тянет он, читая мою фамилию внизу страницы. — Тебе самой не жалко портить такой красивый список красными отметками?

— Мне жалко бумагу. Она не виновата, что ты прогуливаешь.

— Я занятой человек.

— Все заметили. Особенно преподаватели.

— Скучала?

— По возможности поставить тебе ещё один пропуск.

Он поворачивает голову ко мне.

Глаза у него голубые, холодные, слишком внимательные. Стас может говорить с ленивой усмешкой, развалиться на стуле, сделать вид, что слушает вполуха, но взгляд у него всегда цепкий. Из-за этого рядом с ним трудно расслабиться. Кажется, что он замечает всё: как я поправляю волосы, как крепче сжимаю ручку, как стараюсь не отодвигаться ещё дальше, потому что падать со стула из-за Коршунова будет совсем унизительно.

— Поставишь пропуск — расстроюсь, крошка.

— Переживёшь.

— Придётся искать утешение.

— Уверена, очередь уже стоит.

Усмешка становится шире.

— Ревнуешь?

— Стасик, чтобы ревновать, нужно сначала потерять рассудок.

Он медленно проводит языком по внутренней стороне щеки. Имя снова попало в цель.