Я вспоминаю снимок, который увидела на его телефоне. Белый свитер, открытый учебник, усталое лицо.

— И решил собрать ещё двести?

— Я не считал до того дня, когда ты спросила.

— Зато создал отдельный альбом.

— Да.

Стас не оправдывается. Каждое признание звучит хуже предыдущего именно из-за этой честности.

— А парни?

— Какие?

— Те, которых ты отгонял.

Он опускает глаза.

— Семеро.

— Семеро?

— Антон был третьим.

Я пытаюсь вспомнить остальных. Старшекурсник, который несколько раз ждал после занятий. Парень из соседней группы, предложивший подготовиться к зачёту. Знакомый Маши, внезапно переставший отвечать.

Семь человек.

— Что ты им говорил?

— По-разному.

— Стас.

— Одним — что ты не заинтересована. Другим — что у тебя есть парень. Двое поняли после разговора.

— А остальные?

— Одному сломал палец.

Я закрываю глаза.

— Господи.

— Он полез ко мне первым.

— Конечно.

— Это правда.

— Ты два года распоряжался моей жизнью, а я даже не знала.

— Знал, что ты скажешь, если узнаешь.

— И всё равно продолжал.

— Да.

— Это ты называешь любовью?

Стас долго молчит.

— Другой у меня нет.

Ответ звучит тихо.

Без попытки сделать его красивым.

— Я люблю тебя так, как умею, Соня. Плохо. Через контроль, злость и желание убрать от тебя всех. Я не говорю, что это правильно.

— Тогда почему ничего не менял?

— Менял.

— Когда?

— С того дня, как ты впервые попросила отпустить.

Перед глазами всплывает каждое движение последних недель. Стас убирает руки. Отходит. Замолкает. Отменяет охрану, хотя считает её необходимой. Не трогает Матвея после моего рассказа о запястье.

А затем находит новую причину и бьёт.

— Сегодня не изменил.

— Я остановился.

— После трёх ударов.

— Потому что ты сказала.

— А если бы меня там не было?

Он смотрит прямо.

— Не остановился бы.

Честность снова режет сильнее лжи.

Я обхватываю себя руками. Пальцы замёрзли, мокрая ткань пальто прилипла к запястьям.

— Другие девушки, — напоминаю я. — Где они во всей этой любви?

Стас проводит языком по разбитой губе.

— Я пытался избавиться от тебя.

— Каким образом?

— Трахал других и думал, что однажды перестану представлять тебя.

Прямое слово заставляет вздрогнуть.

— Стас…

— Ты хотела правду.

— Не обязательно настолько подробно.

— Без подробностей ты решишь, что я приукрашиваю.

Он отходит к краю козырька. Дождь сразу попадает на плечи, но Стас будто не замечает.

— С Лерой было проще. Она ничего не требовала, я ничего не обещал. С остальными так же.

— Ты использовал их.

— Да.

— И считаешь это нормальным?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Хотел хотя бы один вечер не думать о тебе.

Он опускает голову и смотрит на разбитую руку.

— Не получалось. Закрывал глаза и видел твой рот. Волосы. Пальцы, испачканные ручкой. Иногда твоя фотография лежала рядом на телефоне.

Мне становится тяжело дышать.

В признании нет ничего романтичного. Оно грязное, неправильное и пугающее.

Но именно поэтому звучит правдой.

— После каждой девушки становилось хуже, — продолжает Стас. — Я злился на них, на себя, на тебя. Особенно на тебя, хотя ты вообще ничего не делала.

— Ты мог подойти.

— И что сказать? «Привет, Соня. Я два месяца смотрю, как ты ешь булочки, и хочу узнать, какой у тебя вкус между ног»?

Лицо вспыхивает даже сейчас.

— Можно было обойтись без последней части.

— С тобой мне всегда хотелось именно последнюю часть.

— Это не любовь.

— Желание ей не мешает.

— Ты помешан на сексе.

— С тобой.

Стас снова подходит под козырёк. Волосы полностью промокли, вода стекает по шее под свитер.

— С другими мне было всё равно. Они могли уйти утром, и я забывал имена. Ты один раз коснулась моей руки в спортзале, а я до сих пор помню каждый палец.

Он поднимает перевязанную ладонь.

— Ты попросила поцеловать тебя возле университета, и у меня башку снесло от одного «поцелуй меня». Я всю ночь ходил по гостиничному номеру, потому что заснуть рядом с телефоном и не приехать к твоему дому было сложнее, чем забрать вещи у отца.

— Почему тогда молчал?

— Потому что отец учил меня одному: если человек узнает, что тебе дорого, он получит власть.

Я вспоминаю кабинет.

«Вот, значит, из-за кого ты готов остаться без всего».

И ответ Стаса:

«Да».

— Он понял раньше тебя, — говорит Стас. — Я собирался скрывать дольше.

— От меня тоже?

— Особенно от тебя.

— Почему?

— Любовь делает человека слабым.

— И вместо признания ты решил мной управлять.

— Управлять проще, чем просить.

— Потому что можно получить желаемое без риска услышать отказ?

— Да.

Он не отводит глаз.

— В этом весь ты.

— Я знаю.

— Тогда что изменилось сейчас?

— Ты уходишь.

Два слова.

В голосе впервые появляется страх, который он пытался скрыть.

— Пока ты злилась, спорила и требовала отойти, я понимал, что ты рядом. Сегодня ты сказала, что между нами ничего не получится.

Стас сжимает челюсть.

— И я понял, что лучше скажу правду и потеряю тебя, чем снова промолчу.

Я смотрю на него.

На мокрый свитер, кровь на повязке, напряжённое лицо. Он выглядит опасным. Таким и является.

Только сейчас передо мной стоит человек, который впервые отдал мне в руки оружие против себя.

— Чего ты ждёшь? — спрашиваю я.

— Ничего.

— Неправда.

— Хочу, чтобы ты сказала, что тоже любишь меня.

Сердце болезненно сжимается.

— Я не могу.

Стас замирает.

— Не любишь?

— Я не знаю.

— После всего, что рассказал?

— Именно после всего.

Он усмехается и отводит взгляд.

— Понятно.

— Нет, не понятно. Ты только что признался, что два года следил за мной, вмешивался в мои знакомства и спал с другими, представляя меня. Сегодня ты избил человека. Я не могу за одну минуту решить, что всё это стало нормальным из-за слова «люблю».

— Я не просил считать нормальным.

— Тогда что ты хочешь?

— Тебя.

— Стас…

— Ты спросила.

Он проводит ладонью по мокрому лицу.

— Но заставлять не буду.

— Мне нужно время.

— Ты уже брала.

— Я ничего не знала.

— Теперь знаешь.

В его голосе появляется холод.

Тот самый, которым он разговаривал с Лерой и Машей. Ровный, отстранённый, закрытый.

— И не веришь.

— Я верю, что ты одержим мной.

— Это не ответ.

— Другого сейчас нет.

Стас несколько секунд смотрит на меня. Потом кивает.

— Хорошо.

Он нагибается, поднимает с мокрой скамьи сумку и перекидывает ремень через плечо.

— Что значит «хорошо»?

— Будет так, как ты хотела.

— Чего я хотела?

— Чтобы я оставил тебя в покое.

Внутри появляется тревога.

— Я просила уважать мои решения.

— Буду.

— Это не одно и то же.

— Для меня сейчас одно.

Он отходит.

— По проекту продолжим работать, если комиссия разрешит. В остальном я больше не стану тебя трогать, провоцировать или вмешиваться.

— Стас, я не говорила…

— И «крошкой» называть не буду.

Эта фраза ударяет неожиданно сильно.

Всего несколько недель назад я ненавидела это прозвище. Просила прекратить. Считала очередным способом подчеркнуть мой рост и вывести из себя.

Теперь от мысли, что больше его не услышу, становится пусто.

— Ты снова принимаешь решение за двоих, — говорю я.

— Нет. За себя.

Он проходит мимо.

Я хватаю его за рукав.

Стас останавливается и смотрит на мою руку.

— Не уходи так.

— Как?

— Будто я уже ответила.

— Ты ответила.

— Я сказала, что мне нужно время.