Последняя фраза относилась к нашей утренней ссоре.

Я улыбнулась.

Потом достала заключение Эдиты и положила рядом.

Северин вернулся без опоздания.

Открыл дверь своим ключом, но позвал меня из прихожей, прежде чем войти в кухню. Это не было условием договора. Просто привычкой уважать пространство, где я могла работать с документами или принимать человека по личному вопросу.

— Я дома.

— На кухне.

Он вошел с бумажным пакетом.

— Тея сказала, ты ушла раньше.

— Да.

— Плохо себя чувствуешь?

— Сядьте.

Северин поставил пакет на стол.

— Что произошло?

Он сразу стал серьезным.

Не начал перечислять худшие варианты.

Не потребовал ответ немедленно.

Просто сел напротив.

Я подвинула к нему заключение.

Северин прочитал первую строку.

Остановился.

Потом прочитал снова.

Его рука легла на стол рядом с бумагой.

— Беременность?

— Да.

— Подтверждено?

— Эдитой. Срок около пяти недель.

Он поднял глаза.

В них было столько чувств, что раньше я испугалась бы необходимости немедленно ответить на каждое.

Теперь знала: мне не нужно принимать его радость как приказ радоваться тем же способом.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Северин.

Не «наследник».

Не «кто знает».

Не «когда сообщим».

— Устала. Иногда тошнит. В остальном хорошо.

— Есть риск?

— Повышенного не обнаружили. Но глубокое разделение придется ограничить.

— Чего хочешь ты?

Именно этот вопрос я ждала.

— Сохранить беременность.

Северин медленно выдохнул.

— Хорошо.

— Продолжать работать. Не в прежнем объеме и не с опасными случаями, но аптеку не оставлю.

— Хорошо.

— Пока никому не сообщать.

— Даже Совету и семье?

— Особенно им.

— Хорошо.

— Не присылать завтра лучших лекарей столицы.

— Не пришлю.

— Не покупать дом с детской, не менять комнаты и не нанимать охрану без разговора.

Он почти улыбнулся.

— Не буду.

— Вы уже думали об этом?

— О доме нет. Об охране немного.

— Северин.

— Только подумал. Ничего не сделал.

— Хорошо.

Он снова посмотрел на заключение.

— Можно подойти?

— Да.

Северин встал и остановился рядом.

Не положил руку на мой живот без разрешения.

Я сама взяла его ладонь.

Под тканью платья пока невозможно было почувствовать что-либо.

Но он держал руку так осторожно, словно прикосновение уже имело вес.

— Я счастлив, — сказал Северин.

— Я тоже.

— И боюсь.

— Я тоже.

Он сел рядом со мной.

— Это не изменит наши условия.

— Нет.

— Не заставит тебя переехать в дом Аркхарт.

— Нет.

— Ребенок не будет принадлежать дому больше, чем нам обоим.

— Да.

— И никто не получит медицинские сведения без твоего согласия.

— Нашего, когда сведения будут относиться к ребенку после рождения. Пока они относятся к моему телу.

Северин сразу исправился:

— Твоего.

Я прислонилась к его плечу.

— Спасибо.

— За что?

— За правильный первый вопрос.

— Какой?

— Как я себя чувствую.

Он поцеловал меня в волосы.

— Я учусь.

Мы сидели на кухне, пока хлеб в пакете остывал, а вечерний свет уходил с Драконьей улицы.

Не обсуждали имя.

Не решали, в каком доме будет жить ребенок.

Не строили планы на годы вперед.

На сегодня хватало одного решения: новость принадлежит нам, и никто не узнает ее раньше, чем мы будем готовы.

Снизу звякнул входной колокольчик.

Я подняла голову.

— Аптека закрыта.

Колокольчик прозвучал снова.

Потом раздался голос Финна:

— Мирелла! Там человек с ребенком. Говорит, высокая температура и сыпь!

Северин встал первым.

— Я позову Тею.

— Она ушла к Марте.

— Тогда господина Сейна.

Я уже спускалась к двери.

— Сначала осмотрю. Возможно, обычная простуда.

— Ты закончила рабочий день.

— Экстренную помощь никто не отменял.

Северин взял мой аптечный набор.

Не попытался остановить.

— Я понесу.

— Хорошо.

Мы спустились вместе.

В торговом зале стоял испуганный мужчина с девочкой на руках. Финн уже освободил кушетку и принес чистую воду.

Я надела рабочий фартук.

Северин поставил набор на стол и отошел, не мешая.

Я открыла дверь приемной.

— Проходите, — сказала я. — Расскажите, когда поднялась температура.