Гриль потрескивает. Дерек наклоняется. Бровь Райли делает свое дело. Ханна перестала есть.

- Не его футболка? - Спрашивает миссис Патель.

-Этоне его футболка. На нем футболка, принадлежащая какому-то другому курсанту с его этажа — мы так и не выяснили, кому именно, — и рубашка на два размера больше, плечевой шов на середине руки ...

"Кэл".

" — и он встает вот так перед Уолшем, и Уолш смотрит на него, а Уолш не говорит ни слова. Просто смотрит. И Бреннан — этот Бреннан, этот человек, — Кэл указывает на меня своим пивом. — Не знает, что на нем чужая рубашка наизнанку. Он думает, что это его. Он думает, что это правильно. Он стоит там сорок пять минут, проводя полную инспекцию в чужой рубашке наизнанку, и Уолш ему это позволяет ".

Команда теряет самообладание. Дерек стучит щипцами по грилю. Ривера хлопает себя по колену. Бровь Райли поднимается на новую высоту. Миссис Патель смеется, прикрывая рот рукой. Большой Джим, молчаливый, дрожит.

Я все еще держу щипцы. Я не могу придумать, что с ними делать.

Ханна смотрит на меня через стол.

Ее лицо абсолютно ничего не выражает.

Непроницаемое лицо срабатывает с эффективностью подушки безопасности. Ее глаза - стена. Ее рот - тонкая линия. Дерек, который ставит на нее в покер со Второй недели, бросает на меня быстрый взгляд — взгляд говорит: мой парень.

- Бреннан. Кэл вытирает глаза. - Ты в порядке?

- Я здесь.

— Вы не знали о ...

- Я не знала об этом, Кэл, нет. Я замолкаю. - Кто тебе это сказал? Вы сказали, партнер-кадет?

- Эээ. - Кэл сжимает зубы. - Я не помню. Много лет назад. Какой-то парень.

Ханна пьет воду. Точнее, она допивает свою воду.

"Это была я", - говорит Ханна.

Все оборачиваются.

- Что? Кэл пристально смотрит на нее.

- Я же говорил тебе. На День благодарения. Ты был пьян. Я же говорил тебе.

- Ты был в академии на той неделе? Кэл поворачивается ко мне.

"Я навещала. Мама взяла меня с собой на ту неделю", - говорит Ханна.

Она говорит, что посетила меня так, как говорит хирург, я сделала разрез — технически точно, а не всю картину целиком. Я смотрю, как она это говорит, и думаю о трех месяцах, которые она молчит, и я думаю о том, что она самая аккуратная лгунья, которую я когда-либо встречал в своей жизни.

- Подожди, правда? Мой голос звучит слишком удивленно.

- Правда. Я видел, как он делал это вживую, Кэл.

Кэл так сильно смеется. Команда гогочет. Миссис Патель вытирает глаза.

Ханна выглядит точь—в-точь как парамедик, излагающий клинический факт на светском рауте - ни ухмылки, ни движения. Она владеет Бесстрастным выражением лица на редкость хорошо, и она также рассказывает одну правдивую вещь, наложенную поверх другой правдивой вещи, и если Кэл начнет складывать ее, все рухнет, как рухнула спринклерная система.

Cal не складывается.

"Почему я не помню тебя в академии на той неделе", - говорит он.

- На той неделе у тебя были проблемы с желудком. Ты два дня провела в медицинском центре.

"Я имею в виду, мы никогда не пересекались. Ты была там на той неделе", - говорит Кэл Ханне.

"Я была там. И видела, как Бреннан надел рубашку незнакомца. Помимо всего прочего", - говорит Ханна.

Она произносит это так категорично, что Дерек давится своим хот-догом. Кэл, благослови его господь, не слышит, как он давится. Он хлопает меня по спине.

"Тай. Приятель. Сидел рядом со своей сестрой десять лет, и ты так и не узнал, что она видела это вживую".

- Нет. Я этого не знал.

- Сестра - доносчица, - говорит Кэл.

- Похоже на то.

Ханна откусывает от своего хот-дога.

Выступление Дерека с резиновым цыпленком и таблицей начинается в час пятнадцать.

Диаграмма представляет собой белую доску с надписью "УЛЫБКА ХАННЫ: НАУЧНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ", дополненную гистограммами, датами и маленькой иллюстрацией в углу с изображением Купидона-пожарного.

На резиновом цыпленке шапочка. Цыпленка зовут Роджер.

- Дамы, - говорит Дерек. -Джентльмены. Большой Джим — папа

"Дерек".

— Я изучал, исключительно в исследовательских целях, улыбку нашей Ханны Ларсен со второй недели ее пребывания на Станции 7 ...

"Дерек".

— ... и я готов сегодня представить...

"Я заплачу тебе сорок долларов, чтобы ты прекратил", - говорит Ханна.

"Сорок не покрывает расходы на исследование".

-Сорокпять.

- Мэм. Вы оскорбляете меня.

-Семьдесят.

- Семьдесят. Он кладет в карман гипотетические семьдесят, кладет курицу и уходит с белой доской. За весь обмен репликами ее лицо ничего не выражало. Команда заливается лаем. Дерек кланяется, направляясь к выходу. Я, стоящий рядом с грилем, не сумел изобразить ни единого выражения лица, и я почти уверен, что Родригес заметил.

Родригес определенно заметил.

Родригес ловит меня у ящика со льдом.

"Бреннан".

"Шеф".

"Хорошая компания".

- Да, сэр.

"Станция работает хорошо".

- Да, сэр.

- Ты же ешь.

- Да, сэр.

- Бреннан. Она прислоняется к холодильнику. - Я занимаюсь этим давно. Тридцать один год. Я видела много смен. Она делает паузу. "И я видела, что конкретно эта смена, за последние несколько недель, проходит через— " - она жестикулирует своим хот-догом, — " период. Корректировка".

- Да, сэр.

- Ты хорошо высыпаешься?

- Да, сэр.

- Вы бы сказали мне, если бы что-то на моем участке помешало моей работе?

Я делаю паузу — не потому, что не знаю ответа, а потому, что она употребила фразу "работа", и от нее у меня по спине пробегает холодок.

- Да, сэр.

- Ты бы сделал это?

- Я бы так и сделал, шеф.

- Хорошо. Она похлопывает меня по плечу и уходит.

Шеф Родригес знает. Она знает, как начальники разбираются в подобных вещах, потому что начальники знают все. Она не просила меня говорить это. Она попросила меня дать понять, что она знает. Разговор на языке вождей окончен. Я уведомлен — неофициально, что она прикроет мою спину, если я сделаю все правильно, и мне нужно будет все оформить, если я этого не сделаю. Правильнее всего разобраться во всем до того, как это придется делать ей.

Я пью воду и оглядываю парковку. Количество людей, которые знают что-то, чего не знает Кэл, больше не является комфортным числом.

Промах происходит около двух.

Я вытираю соус барбекю с запястья Ханны.

Вот и все. В этом-то все и дело. Она ест ребрышко, на внутренней стороне запястья у нее остается соус, и я — не задумываясь, потому что я был рядом с ней сорок пять минут и инстинкт, который я подавлял весь день, тянется к ней, - беру бумажную салфетку из стопки и касаюсь ею ее запястья.

Я делаю это на две секунды дольше, чем нужно. Может быть, на три.

Я не целую ее запястье. Я не держу его. Я вытираю бумажной салфеткой пульсирующую точку барбекю на внутренней стороне ее запястья на две-три секунды дольше положенного, сохраняя невозмутимое выражение лица и положив другую руку на стол.

Я отпускаю тебя.

Я поднимаю взгляд.

Родригес на другом конце площадки поворачивается, чтобы посмотреть на гриль Большого Джима. Большой Джим у своего гриля смотрит на угли. Райли, сидящий слева от меня, полностью развернулся.

И в очереди из трех взрослых, жующих хот-доги между мной и волейбольной сеткой, я ловлю взгляд единственного человека, который видел и не притворяется, и вежливо не смотрит. Он смотрит прямо на меня.

Это Матео — старший сын шефа полиции Родригеса, двадцати двух лет, вернулся домой из колледжа, помогает с баком для замочки. У него нет ни такта, ни общественного положения, чтобы отпустить это. Я наблюдаю, как он смотрит на Ханну, затем на меня, затем на Кэла, который смеется с Эйденом на другом конце площадки. Я наблюдаю, как на его лице отражается решение.