- Я тоже мог бы оставить это в покое. ДА. Это тоже ...

— ... то , что мог бы сделать уважающий себя брат ...

" — вариант ... "

— ... учитывая , что ей двадцать девять лет , она делает карьеру ...

— ... Я слышу тебя, Джемма, я не ... я не давлю...

Делука, который сидел в конце кабинок со своим обычным неоновым напитком и своим обычным выражением человека на класс ниже, понимающего, что происходит в любой данный момент, поднимает руку.

"Да, Делука", - говорит Дерек, потому что Дерек всегда будет звонить Делуке.

"У меня есть кандидат", - говорит Делука.

-Продолжайте.

Делука выпрямляется, сияет и говорит с яркой невинной уверенностью человека, который действительно не знает, что творится в комнате:

- А как же Тай? - спросил я.

Водораздел заканчивается.

Это останавливается так, как замирает зрительный зал, когда в середине спектакля срабатывает пожарная сигнализация, - так замирает обеденный стол, когда кто-то произносит неправильное слово и все одновременно делают математику. В музыкальном автомате играет Fleetwood Mac. Ривера, сидящий рядом со мной, напевает ее себе под нос. Он продолжает петь.

Лицо Кэла что-то меняет.

- Что? - спрашивает Кэл.

- Тай. - настаивает Делука. - Он милый. Он...

- Что? - спрашиваю я.

— ... он стабилен, и он варит хороший кофе, у него есть машина, которая ...

- Делука. Голос Кэла понижается до регистра, который я слышала от него, может быть, дважды. - Прекрати.

— Я просто говорю ...

- Это моя сестра. А Тай мне как брат. Это отвратительно.

Это слово попадает на Водораздел, и я ничего не делаю со своим выражением лица. Я потягиваю пиво. Я сглатываю. Температура, вкус и газировка "Зеркального пруда" такие же, как у всех остальных глотков, которые я пробовал в этом баре, и на данный момент это худшее пиво, которое я когда-либо пил в своей жизни.

Я знаю Кэла Ларсена с детства. Я знаю, что он имеет в виду, когда произносит это слово — он имеет в виду, что это было бы неправильно, это было бы странно, это разрушило бы все. Он не имеет в виду это как жестокость. Он ни разу за тридцать лет не был намеренно жесток со мной. Он говорит это так, как мужчина, который любит свою сестру и лучшего друга в равной и простой мере: как нечто само собой разумеющееся. Категория, которая была устоявшейся так давно, что не требует проверки. Он посмотрел на Делюку и сказал: отвратительно то, как ты говоришь, очевидно — не как приговор, а как рефлекс.

Рефлекс - это та часть, которая остается со мной.

Потому что это означает, что за все годы, что Кэл любил меня — часами ездил в похоронные бюро, звонил в два часа ночи, наполнял мой холодильник без спроса, — он ни разу не взглянул на меня и не подумал о том, что я сдерживала в течение десяти лет. Ему никогда не приходило в голову, что такое возможно. И это не придет ему в голову за общим столом в пятницу вечером, за пинтой Дешута, что бы ни говорил Делука.

- Отвратительно, - снова говорит Кэл, потому что Кэл повторит слово, если почувствует, что зал не понял с первого раза. - Это — Делука, они семья. Это было бы ... это было бы ...

- Я сказал, что не понимаю, Кэл.

- Никогда, никогда. Никогда. Ладно?

- Хорошо, - говорит Делука.

- Никогда, - отвечает Кэл.

- Я сказал "хорошо".

-Всем все ясно?

Всем все ясно. Все тоже смотрят на меня — не явно, не с большой буквы, но Харрисон взглянул, Ривера взглянул, Джемма за стойкой взглянула. Бек выпрямился на дюйм выше, и я начинаю понимать, что это язык его тела, поскольку я хотел бы обсудить это с глазу на глаз. Эйден смотрит куда угодно, только не на меня. Райли, сидящая рядом с Эйденом, смотрит прямо на меня своими глазами следователя по поджогам и ничего мне не говорит, что тоже является взглядом.

Я беру свое пиво, делаю глоток и поворачиваюсь к Харрисону. - Моя смена завтра.

"Ага".

"Ранний старт".

"Ага".

- Я ухожу.

- Умно. Харрисон не отрывает взгляда от бухгалтерской книги.

- Спокойной ночи, джентльмены.

Никто не желает мне спокойной ночи. Я выхожу из Водораздела по прямой, сажусь в свой грузовик, кладу руки на руль и смотрю, как белеют костяшки моих пальцев. Я дышу.

На парковке тихо. Внутри, через окно, я вижу Дерека, все еще сидящего на своем стуле — он перешел к чему—то новому, что-то связанное с салфеткой, - и Кэла, вернувшегося в кабинку со свежим пивом, и остальную команду, расположившуюся вокруг бара так, как они всегда делают по пятницам, так, как я годами сидел на этой парковке, наблюдая через это окно за какой-то версией пятничного вечера. Они все еще там. Я здесь. Различие не ново. Я просто никогда не сидел с этим достаточно долго, чтобы почувствовать его форму.

Мой телефон жужжит.

Ханна: Ты в порядке?

Ханна: Я слышала.

Я смотрю на экран долгую секунду.

Я: Кто тебе сказал.

Ханна: Райли.

Конечно, Райли. Она написала Ханне в течение одиннадцати минут, из "Внутри Водораздела", потому что Райли - настоящий друг и профессионал, который следит за сценой.

Я: Я в порядке.

Ханна: Ты не в порядке.

Я: Я спокоен.

Ханна: Тай.

Я: Я в порядке. Это было ожидаемо. Именно это сказал бы Кэл. Он сказал бы это именно в таком порядке. Я слышал, как это приближалось.

Ханна: Это не значит, что не было больно.

Я: Ничего страшного, Ханна.

Ханна: Хорошо.

Я: Ты в порядке.

Долгая пауза. Три точки появляются, исчезают, появляются, исчезают. Наконец:

Ханна: Нет.

Я: Мне очень жаль.

Ханна: Не стоит. Это не твоя вина.

Я: Не моя вина, но это не значит, что я не сожалею.

Ханна: Да.

Ханна: Я знаю.

Ханна: В этом-то и проблема.

Я кладу телефон на пассажирское сиденье и еду домой. Я пропускаю знак "Стоп" на Пайн—стрит - красный свет не горит уже три недели, и городские власти установили на его месте временный знак, и он уже виден у меня в зеркале заднего вида, прежде чем я замечаю, что не останавливаюсь. Остаток поездки я провожу с более пристальным вниманием.

Я подъезжаю к магазину автозапчастей, над которым живу, и не выхожу. Четыре минуты в одиночестве в грузовике на собственной подъездной дорожке ночью - это долгий срок.

Мой телефон снова жужжит.

Ханна: Ты дома?

Я: Да.

Ханна: Можно мне приехать?

Я: Ханна.

Ханна: Просто чтобы ... не... я не собираюсь ... просто посидеть на твоем балконе.

Я: Ханна.

Ханна: Пожалуйста.

Я смотрю на текст, затем на темный дом. Я думаю обо всех шести ее правилах. Я думаю о правиле номер три, о конкретном слове "отвратительный слетевшем с уст моего лучшего друга час назад в баре, полном наших коллег. Я думаю о том, как тяжело сидеть на моем балконе с Ханной Ларсен пятничным вечером, пока ее брат все еще допивает пиво в баре.