— Если Ланге начнёт расставлять своих людей, — сказал Сергей, — это создаст дополнительные трещины внутри ведомства. Мы должны фиксировать имена тех, кто выражает недовольство. Такие контакты могут пригодиться в будущем.

— Уже ведётся работа в этом направлении, Иосиф Виссарионович, — ответил Судоплатов. — У нас есть несколько косвенных выходов на офицеров среднего звена, которые не в восторге от быстрых карьерных скачков Ланге.

Разговор перешёл к более мелким вопросам. Они обсудили последние данные по американским контактам Баруха и Рокфеллера, которые продолжали посещать Белый дом. Сергей напомнил о необходимости усиливать мониторинг республиканских сенаторов, недовольных слишком тесным взаимодействием этих фигур с Рузвельтом.

Они затронули вопросы торговли и возможных поставок ресурсов. Судоплатов передал сводку по косвенным данным о настроениях в деловых кругах США. Сергей сделал несколько пометок и задал вопросы о том, как эти настроения могут отразиться на европейских делах.

— Американский капитал ищет выгоды от любых политических сдвигов в Европе, — подытожил он. — Наша задача — не только наблюдать, но и находить способы использовать их внутренние противоречия.

Обсуждение длилось ещё около часа. Сергей слушал внимательно, иногда прерывая доклад уточняющими вопросами. Он подчеркнул важность точности информации:

— Нам нужны не слухи, а проверенные факты. Особенно по Риму. Если покушение состоится, последствия будут серьёзными для всего европейского баланса.

Судоплатов заверил, что все указания будут выполнены в кратчайшие сроки.

Они подвели итог по основным направлениям. Сергей отложил карандаш и посмотрел на собеседника.

— Хорошо, Павел Анатольевич. Подготовьте к следующей встрече более детальный отчёт по римскому направлению и по возможным последствиям повышения Ланге. Особое внимание — на связь между этими событиями и планами по Индии. Также проработайте, как мы можем использовать недовольство в Абвере через косвенные каналы. И ещё один момент по американцам: не забудьте, что мне нужно знать личность того европейца, который контактировал с Рокфеллером и Барухом.

— Будет сделано, Иосиф Виссарионович.

Судоплатов собрал документы в папку и поднялся. Они обменялись короткими прощальными фразами, и он вышел из кабинета.

Сергей остался один. Он допил остывший чай, раскурил трубку заново и ещё раз просмотрел сделанные пометки. Новости из Рима требовали немедленного внимания. Покушение на Муссолини могло стать поворотным моментом. Если за этим стоял Геринг, то напряжённость между Берлином и Римом резко возрастёт. Если же за операцией стоят другие силы — французские, британские или иные, — это тоже существенно меняло картину.

Он подумал о Ланге. Повышение этого человека говорило о том, что Геринг укрепляет контроль над разведкой. Абвер под новым влиянием мог стать более агрессивным в южном и восточном направлениях. Восстание в Индии через пару недель станет важной проверкой их планов. Британцы подготовлены, но любое крупное выступление отвлечёт их ресурсы.

Сергей встал, подошёл к карте, висевшей на стене, и отметил несколько точек карандашом. Рим, Берлин, Лондон, Вашингтон — все эти центры были связаны невидимыми нитями. Каждая новая информация помогала лучше понимать общую картину.

Он вернулся за стол и написал короткую записку для Молотова с указанием подготовить анализ возможного влияния событий в Италии на советско-итальянские отношения. Затем сделал пометку для себя о необходимости усилить работу по Афганистану и Индии.

В кабинете было тихо. За окном окончательно стемнело. Сергей продолжал работать с документами.

Через несколько дней Судоплатов должен был вернуться с обновлёнными данными. До тех пор оставалось только ждать и анализировать имеющееся. Сергей знал, что в такой игре мелочей не бывает. Каждый факт мог повлиять на решение, которое определит позицию Советского Союза в ближайшие месяцы.

Август 1938 года. Париж, 16-й округ, район Пасси.

Утренний свет разливался по широким авеню, обсаженным платанами и каштанами. Листья ещё сохраняли насыщенную зелень лета, хотя в воздухе уже чувствовалась лёгкая свежесть, предвещавшая близкую осень. Район Пасси оставался одним из самых спокойных и престижных уголков столицы. Здесь не было слышно грохота центральных бульваров, не мелькали толпы туристов у Эйфелевой башни. Вместо этого тянулись ровные фасады особняков, скрытые за коваными воротами и живыми изгородями, просторные дворы с гравийными дорожками и ухоженные сады, где розы и гортензии цвели до позднего лета.

Автомобили здесь двигались неторопливо: чёрные Citroën и Delage, иногда более скромные Renault, принадлежавшие прислуге или поставщикам. По тротуарам прогуливались дамы в светлых платьях и широкополых шляпах, сопровождаемые детьми в матросских костюмчиках или гувернантками. В нескольких кварталах располагались частные школы с безупречной репутацией, а чуть дальше, ближе к Булонскому лесу, открывались виды на зелёные массивы, где по выходным собирались семьи из высшего общества.

Дом, в котором жил хозяин, находился на тихой улице недалеко от площади Пасси. Здание построили в конце 1920-х годов по индивидуальному проекту, сочетавшему традиции французской классики с элементами современного стиля. Фасад из светлого известняка поднимался на три этажа, высокие окна были обрамлены тонкой резьбой. Балконы второго этажа украшали кованые решётки с растительным орнаментом. Крыша из тёмной черепицы слегка выступала вперёд, образуя аккуратный карниз. Перед входом располагался небольшой палисадник, отделённый от улицы невысокой каменной стеной и металлической оградой. Внутри двора стоял фонтан в виде чаши, окружённый лавандой и самшитом.

Входная дверь из массивного дуба открывалась в просторный холл с полом из светлого мрамора. Стены покрывали панели из тёмного дерева, на которых висели несколько картин — пейзажи нормандского побережья и натюрморты с фруктами. Слева от входа находилась лестница с широкими ступенями и перилами из полированного дерева. Справа располагалась дверь в приёмную. На втором этаже находились основные жилые комнаты, включая библиотеку и гостиную, окна которой выходили в сад позади дома.

Сад занимал значительную часть участка. Газон был ровным, как бильярдный стол, по краям росли аккуратно подстриженные тисы и несколько старых лип. В дальнем углу стояла беседка из кованого железа, увитая плющом. Летом здесь часто подавали кофе или лёгкий завтрак.

Хозяина дома звали Рено де Монфор-Ламори. Хотя он происходил из дворянского рода, он не принадлежал к высшей аристократии, однако его положение в деловых кругах делало его заметной фигурой. Рено работал советником и доверенным лицом французской ветви семьи Ротшильд — своего рода консильери, который занимался координацией интересов в банковских, промышленных и дипломатических вопросах. Он умел находить общий язык с политиками, промышленниками и иностранными партнёрами, сохраняя при этом необходимую дистанцию и не привлекая к себе лишнего внимания прессы.

В этот августовский день Рено принимал гостя из Америки — сенатора от штата Нью-Йорк Чарльза Э. Харпера, близкого к администрации Рузвельта и представлявшего интересы крупных предпринимательских кругов. Харпер прибыл в Париж по официальным делам, связанным с торговыми переговорами, но эта встреча проходила в частном порядке.

Сенатор появился около одиннадцати утра. Его доставил автомобиль с дипломатическими номерами. Харпер был высоким мужчиной лет пятидесяти пяти, с седеющими висками и уверенной походкой. На нём был светлый летний костюм, белая рубашка и галстук в тонкую полоску. В руке он держал трость с серебряным набалдашником — скорее для вида, чем по необходимости.

Рено встретил его у входа в холл. Хозяин выглядел собранно: на нём был тёмно-серый костюм и белая сорочка без лишних украшений.

— Месье сенатор, добро пожаловать в мой дом, — произнёс Рено на хорошем английском с едва заметным французским акцентом.