Дальше начиналась другая часть города — кварталы, где дома прятались за высокими стенами. Здесь улицы были шире, и иногда попадались участки, залитые бетоном. По бокам тянулись ограды высотой в два человеческих роста, сверху вделаны осколки стекла, чтобы отпугивать воров. Кое-где из-за оград выглядывали кроны деревьев — манго, персики, гранаты, — и их плоды манили яркими красками. Тонга проехала мимо большого дома с колоннами, потом ещё два поворота, и кучер остановил повозку у третьего после него.

Абдур Рахим расплатился за поездку и дал ещё денег, чтобы кучер его подождал. Он дошёл до нужного дома с широкими воротами из тёмного дерева, обитыми медными полосами. Справа стояла будка стражника. Вышли двое мужчин в серых куртах, с широкими поясами и ножнами на них. Один молча показал ладонями вверх. Обыск прошёл тщательно, без спешки: ладони прошлись по бокам, под мышками, вдоль швов брюк, проверили карманы и подкладку. Всё происходило молча. Закончив, стражники кивнули друг другу. Постучали в маленькую калитку рядом с главными воротами. Калитка открылась.

Абдур Рахим вошёл во двор, вымощенный светлым камнем. Посередине стоял фонтан в виде восьмиугольной чаши, вода тонкой струёй лилась из бронзового кувшина в руках каменной девочки. По периметру стояли кадки с апельсиновыми деревьями, листья блестели от недавнего полива. Всё выглядело ухоженным.

Хозяин ждал в той же небольшой комнате в глубине дома, где они уже виделись в прошлый раз, — квадратной, со стенами, обитыми тёмно-вишнёвым деревом, и толстым кашмирским ковром бордового цвета без узоров. Посередине стоял низкий столик из чёрного дерева. Чоудхри Сардар Хан поднялся навстречу. На нём была простая белая курта-пижама из дорогой ткани.

— Салам алейкум, Абдур Рахим-сахиб, — сказал пенджабец.

— Ва алейкум ассалам, Чоудхри-сахиб.

Они обменялись рукопожатием. Чоудхри указал на подушки у стола. Оба сели по-восточному, поджав одну ногу. Несколько секунд молчали — это была часть их привычного ритуала.

Потом Чоудхри хлопнул в ладоши два раза. Вошёл слуга — молодой парень в белом, с опущенными глазами. Он поставил на стол большой полотняный мешок, чистый, завязанный тонкой бечёвкой. Сверху лежали три куска старой мешковины с пятнами. Следом слуга принёс подносы с закусками: горки свежих персиков и манго, нарезанных ломтиками, тарелки с хрустящими самосами, начинёнными картофелем и горохом, маленькие чашки с густым йогуртом, посыпанным мятой, и блюдо с жареными орешками. Запах специй и свежего теста сразу заполнил комнату.

— Здесь всё, — сказал Чоудхри Сардар Хан, когда слуга вышел. — Как договаривались. Шестьдесят тысяч. Всё новенькое, мелкими купюрами, без последовательных номеров. Можешь не считать сейчас — времени хватит позже.

Абдур Рахим кивнул. Слуга вернулся с новым подносом: большое медное блюдо с пловом — рис был золотистым от шафрана, сверху лежали крупные куски баранины с морковью и изюмом, тарелки с длинными шампурами кебабов, посыпанными кориандром и луком, свежий наан из тандыра с хрустящей корочкой, чапати, пиалы с йогуртом и салат из помидоров, огурцов и перца. Чайник с крепким чёрным чаем, ароматом кардамона и сахара. Мужчины начали есть руками. Абдур Рахим отломил кусок наана, зачерпнул плов, чувствуя тепло риса и специй. Баранина была мягкой, с лёгким дымком. Он макнул кусочек в йогурт, съел его и запил глотком чая из пиалы.

— Это за очередную порцию сухофруктов, — сказал Чоудхри, жуя медленно. — Там у них в Мумбаи скоро всё начнётся. Мы готовимся.

Абдур Рахим взял ещё один кусок кебаба, чувствуя лёгкое беспокойство. Он продолжал есть, но мысли уже крутились вокруг этих слов. Шестьдесят тысяч — сумма большая, риски растут.

Чоудхри посмотрел на него и добавил:

— Не бойся. Тебе уж точно не о чем бояться. Всё устроено так, что твоё имя нигде не всплывёт. Ты просто торговец сухофруктами и орехами, который держит склады и ведёт дела честно.

Они продолжали есть обильно. Слуга подливал чай, приносил дополнительные порции плова и свежие фрукты — нарезанные дыни и виноград в большой миске. Разговор шёл о ценах на товары, о караванах из Афганистана, которые в августе идут реже из-за дождей на перевалах, о британских проверках, которые стали строже. Абдур Рахим вставлял короткие замечания, кивал, ел не спеша, чувствуя, как тепло еды разливается по телу. Они обсудили, как жара в этом месяце влияет на урожай в долинах, сколько будет стоить хлопок в следующем сезоне, слухи о новых дорогах к границе. Чай пили постоянно — сначала крепкий чёрный, потом с добавлением молока для мягкости. Воздух в комнате наполнился запахами жареного мяса, хлеба, специй и сладкого чая.

Когда блюда опустели наполовину, Чоудхри взял ещё персик и сказал:

— Путь выбирай тот же, что и раньше. Через старый базар, потом по Чарсадда-роуд до поворота на Джамруд, дальше иди маленькими улочками.

Абдур Рахим кивнул, доел последний кусок наана и допил чай. Они ещё немного поговорили о семьях, о детях, которые учатся в школах, о планах на осень, когда жара спадёт. Слуга принёс свежие пиалы с чаем и миску с орехами. Мужчины взяли по горсти, смакуя вкус после обильной еды.

Наконец Абдур Рахим встал. Чоудхри проводил его к потайной дверце в стене, ведущей в переулок за домом. Абдур Рахим дошёл до тонги, сел, и повозка тронулась.

Обратный путь шёл тем же маршрутом, но теперь мысли Абдур Рахима были заняты другим. Он думал об опасениях, которые росли внутри. Шестьдесят тысяч — сумма, которая могла привлечь внимание. Вдруг кто-то увидит мешок, заподозрит неладное и решит, что можно поживиться. Или британцы узнают, что он связан с оружием, и тогда его бросят в камеру с крысами, а потом повесят. Он представлял, как всё может обернуться.

Через полтора часа Абдур Рахим уже стоял у чёрного хода собственного дома. Он занёс мешок внутрь. Рам Лал посторонился, не глядя на ношу. Абдур Рахим отнёс мешок в маленькую кладовую за кабинетом. Там развязал бечёвку, убрал грязную мешковину. Под ней лежали аккуратные пачки — по сто рупий в каждой, перевязанные тонкой бечёвкой. Он переложил пачки в железный сундук. Сундук был старый, обитый жестью, с двумя замками. Закрыв его, он положил мешковину обратно, поставил сверху пустой ящик из-под чая. Теперь кладовая выглядела как обычное место для хлама.

Он вышел в кабинет, сел за стол, достал блокнот. Открыл на нужной странице и добавил аккуратной записью: «Август 1938. Ч. С. Х. — 60 тыс. Получено. Хранение.» Закрыл блокнот, убрал в ящик. Потом долго сидел, глядя на стол. Пока всё шло так, как должно было идти, но внутри росло понимание, что каждый такой приезд меняет привычный порядок вещей.

На следующий день после встречи с Чоудхри Сардар Ханом Абдур Рахим проснулся рано. Он совершил утренний намаз дома, позавтракал простым чаем с нааном и свежими фруктами. В кармане лежал небольшой блокнот с записями о партиях сухофруктов. День обещал быть обычным, и он решил придерживаться привычного распорядка.

Ближе к полудню Абдур Рахим направился в мечеть на полуденный намаз. Он выбрал Махабат Хан, которая возвышалась на террасе над базаром с белыми куполами и двумя минаретами. Абдур Рахим шёл неторопливо по узким улочкам старого города.

Женщины в лёгких покрывалах шли группами к колодцам с кувшинами на плечах. Дети играли, перебрасываясь камешками. Иногда попадались патрули британских солдат — они ходили парами, осматривая торговые ряды. Абдур Рахим кивал знакомым торговцам, проходил мимо лавок с коврами и орехами.

Мечеть встретила его привычным спокойствием. Во дворе уже собирались люди — торговцы, ремесленники, жители окрестных кварталов. Абдур Рахим снял обувь, омыл руки и лицо, затем вошёл в просторный молитвенный зал с арками и фресками на стенах. Он занял место в ряду и сосредоточился на молитве. После намаза он постоял немного во дворе, обменялся короткими приветствиями с несколькими знакомыми и направился дальше.

От мечети Абдур Рахим пошёл в чайхану неподалёку от Qissa Khwani Bazaar. Она находилась в боковом ответвлении, недалеко от большого фонтана. Вывеска над входом была простой: выцветшие буквы на деревянной доске гласили «Чайхана Ахмада». Абдур Рахим отодвинул тяжёлую занавеску из грубой ткани и вошёл внутрь.