Занята, должна сказать я. Я должна быть занята, у меня просмотр записей предстоящих матчей, у меня подготовка к эфиру, у меня звонок домой ровно в девять, потому что в это время Матвей уже просыпается и требует маму, у меня мама, которая будет волноваться, если я не позвоню, у меня миллион дел, расписанных по минутам, у меня вся жизнь, построенная заново, без него, вокруг него, но без него. Я должна сказать нет и это будет правильно. Это будет безопасно. Это сохранит ту хрупкую броню, которую я три года выстраивала вокруг себя и своего секрета.

— Хорошо, — говорю я. — Вечером.

Он улыбается широко, открыто, искренне, той улыбкой, которую я помню, которую люблю, которую ненавижу за то, что она до сих пор действует на меня безотказно как запрещенный прием. Улыбка у него теплая, настоящая, не для камер и не для прессы, от нее внутри все переворачивается, плавится и течет, как воск от свечи.

— В семь? — уточняет он, и голос его звучит мягко, почти нежно. — В том же баре, где ты любишь прятаться от всех? Помню, ты всегда говорила, что лучший бар тот, где нет теннисистов. В отеле такой есть, я проверил.

Я смеюсь коротко и удивленно, потому что он действительно помнит. Помнит мои привычки, мои слабости, мои маленькие секреты, которыми я делилась с ним той ночью, когда мы говорили обо всем на свете, кроме тенниса.

— В семь, — соглашаюсь я и в голосе моем, наверное, звучит слишком много тепла, слишком много нежности и того, что я должна была похоронить три года назад. — Я приду.

Я разворачиваюсь и иду к лифту, чувствуя его взгляд спиной — буквально физически ощущая, как он скользит по моим плечам, по волосам, по спине, по ногам, и от этого взгляда по коже бегут мурашки, а сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. В лифт я захожу почти вслепую, нажимаю кнопку своего этажа наугад, и только когда двери закрываются, отсекая меня от холла, от него и опасности, я прислоняюсь спиной к прохладной металлической стенке и закрываю глаза.

Что я делаю, проносится в голове паническая мысль. Что я, черт возьми, делаю?

Кофе. Просто кофе. Две чашки кофе в баре отеля, куда приходят десятки людей каждый вечер. Разговор ни о чем. Вежливое «как дела», «как жизнь», «как тренировки». Ничего особенного. Ничего страшного.

Я вру себе, и ложь эта такая прозрачная, такая жалкая, что хочется рассмеяться в голос.

Все страшно. Все. Начиная с того, как он на меня смотрел, и заканчивая тем, как мое сердце до сих пор не может успокоиться. Каждая секунда этого разговора, каждое слово, каждый взгляд — все это страшно, потому что разрушает ту стену, которую я строила три года. Потому что он снова рядом и что завтра он выйдет на корт, и я буду комментировать его игру, и весь мир будет смотреть на нас, и никто не будет знать, что у меня от его ударов замирает сердце совсем не по-спортивному. Потому что через несколько часов я сяду напротив него в баре и буду делать вид, что мы просто старые знакомые, случайно встретившиеся на турнире.

А он так и не узнает. Он не узнает, что у него есть сын.

Что каждое утро начинается с того, что маленький мальчик с его глазами прибегает ко мне в кровать и требует завтрак. Что по вечерам я включаю записи его матчей и Матвей тычет пальцем в экран и кричит «папа!», потому что я показала ему фотографии и сказала, что этот красивый дядя — великий теннисист, но не решилась сказать правду. Что я считаю годы, месяцы, дни до того момента, когда придется все рассказать, и боюсь этого момента так, как не боялась ни одного финала в своей жизни.

Лифт останавливается, двери открываются и я выхожу в длинный коридор с мягким ковром под ногами и тишиной, которая давит на уши. Иду к своему номеру, вставляю карточку в замок, захожу внутрь, падаю на огромную кровать лицом в подушку и позволяю себе наконец выдохнуть.

Через четыре часа у меня встреча с ним и я снова увижу его глаза, услышу его голос и почувствую до боли родной запах.

И я понятия не имею, как переживу этот вечер, не выдав себя, не разрыдавшись, не бросившись ему на шею с криком «у нас есть сын!».

Но выбора нет. Я Ледяная Королева и я справлюсь.

Я всегда справлялась и этот вечер не будет исключением для меня.

Глава 9

Номер у меня хороший, просторный, светлый, с панорамными окнами, за которыми раскинулся Мадрид во всей своей вечерней красе, золотисто-розовый в лучах заходящего солнца, с черепичными крышами, уходящими в бесконечность и где-то там, на горизонте, угадываются очертания стадиона, где через несколько дней начнутся игры, от которых будет зависеть не только мировой рейтинг, но и чьи-то судьбы. Большая кровать с белоснежным бельем, взбитым так старательно, что на нем хочется оставить автограф, фрукты в вазе от администрации — яблоки, груши, виноград, все настолько идеальное, будто нарисованное, и приветственная открытка с пожеланием приятного пребывания, подписанная от руки, что в современных отелях встречается все реже. Я бросаю чемодан прямо посреди комнаты, даже не потрудившись поставить его на подставку, достаю телефон и вижу сообщение от мамы — короткое видео, загрузившееся не сразу из-за испанского интернета, но когда оно наконец открывается, мир вокруг перестает существовать.

Матвей учит новое словосочетание.

Он сидит на полу в своей комнате, окруженный игрушками, сосредоточенный до смешного, с той серьезной морщинкой на лбу, которая так похожа на его отца, что у меня каждый раз перехватывает дыхание. Он смотрит в камеру телефона, которую держит мама, и говорит четко, старательно, выговаривая каждый звук: «Ма-ма я те-бя лю-блю». Губы складываются трубочкой, глаза сияют, и на заднем плане слышен голос моей мамы: «Умница, сыночек, а ну-ка еще разок!». И он повторяет, гордый собой, улыбаясь беззубым ртом, и у меня сердце тает, растекается по груди горячим воском, заполняя все те пустоты, которые образовались за годы одиночества.

— Сыночек, — шепчу я в трубку, прижимая телефон к груди, хотя он не слышит, не может слышать, потому что находится за тысячи километров отсюда, в Москве, в нашей квартире, где все пахнет им — детским кремом, кашей, счастьем. — Я скоро вернусь. Очень скоро. Мама тебя очень сильно любит.

Я смотрю видео снова. Потом еще раз и еще, пока глаза не начинают щипать от подступающих слез, но я запрещаю себе плакать — нельзя, нельзя раскисать, у меня впереди вечер, разговор и опасность, которая сидит в баре отеля и ждет меня, даже не подозревая, что у него есть сын, который только что научился говорить «мама я люблю тебя» так, что у меня разрывается сердце.

Я принимаю горячий душ, который обжигает почти до красноты мою кожу. Я пытаюсь смыть с себя усталость перелета, нервгые встречи, всю эту тяжесть, которая накопилась за день. Я стою под струями воды, закрыв глаза, и думаю о том, что будет через полчаса, когда мы сядем за столик в баре и я должна буду смотреть ему в глаза и врать. Или не врать, но тогда придется рассказывать правду, а правда эта такая огромная, такая страшная, такая неподъемная, что я не знаю, с какой стороны к ней подступиться.

Перебираю вещи. Что надеть? Чтобы не как «смотри, я стараюсь тебе понравиться», потому что это было бы унизительно и неправда, но и не как «мне все равно», потому что это тоже неправда, а врать себе я устала за эти три года смертельно. В итоге надеваю простое черное платье — без рукавов, чуть выше колена, облегающее ровно настолько, чтобы подчеркивать фигуру, но не делать вызова, легкий пиджак на плечи, минимум украшений, только тонкая цепочка с кулоном, которую я ношу не снимая, и часы, потому что без часов я как без рук. Смотрю на себя в зеркало, волосы высохли и лежат мягкими волнами, макияж почти незаметный, только тушь и блеск для губ, глаза смотрят спокойно, хотя внутри все дрожит.

Нормально, говорю я своему отражению. Ты справишься. Ты всегда справлялась и этот вечер не будет исключением.