— Рауль, — шепчу я. — Что теперь будет?

— А что ты хочешь?

— Я хочу быть с тобой и чтобы Матвей знал своего отца. Я хочу, чтобы мы были настоящей семьей. Такой, о которой я мечтала все эти три года.

— Тогда так и будет. — Он целует меня в лоб. — Я обещаю тебе. Мы будем семьей и справимся со всем. С прессой, с таблоидами, со всем миром, который будет лезть в нашу жизнь. Потому что мы команда, да?

— Да, — киваю я.

— Повтори.

— Мы команда.

— Громче.

— Мы команда! — кричу я, и мой голос разносится по пустому коридору, и я смеюсь вместе с ним. Мы стоим, обнявшись, посреди этого длинного коридора, и мне кажется, что сейчас я самая счастливая женщина на свете.

Потом мы идем в раздевалку. Рауль переодевается, собирает вещи. Я сижу на диванчике и наблюдаю за ним, и мне кажется, что я смотрю фильм о чужой жизни. Слишком красиво, чтобы быть правдой.

— О чем задумалась? — спрашивает он, натягивая футболку.

— О том, как странно все сложилось. Три года назад мы были соперниками, а сейчас...

— А сейчас мы родители, — заканчивает он за меня. — И любовники. И, надеюсь, скоро муж и жена.

Я смотрю на него, раскрыв рот.

— Ты что, только что сделал мне предложение?

— А что, надо было на колено вставать? — Он подходит и садится рядом. — Я могу прямо сейчас сделать это для тебя. Перед камерами в коридоре, которые нас, кстати, до сих пор снимают.

— Нас снимают?

— Конечно. — Он кивает на стеклянную стену, за которой я вижу двух операторов с камерами. — Весь мир смотрит, Ксения. И я хочу, чтобы весь мир знал: я люблю тебя. И я хочу, чтобы ты стала моей женой.

Я смотрю на него, потом на камеры, потом снова на него. И понимаю, что это самый безумный день в моей жизни.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Мы знакомы три года. Из них два дня мы вместе.

— И я знаю о тебе больше, чем о многих людях, с которыми общался годами. — Он берет мои руки в свои. — Ксения, я знаю, что ты упрямая и не умеешь проигрывать. Что ты боишься чувств, ты готова пожертвовать собой ради других. Я знаю, что ты любишь ромашковый чай и ненавидишь, когда тебя будят рано.Ты плачешь, когда смотришь фильмы про животных, хотя ни за что не признаешься в этом. И ты лучшая мать, которую только можно пожелать моему сыну. И я знаю, что хочу провести с тобой всю жизнь. Что еще мне нужно узнать?

Я смотрю на него и не знаю, что ответить. Потому что он прав. Потому что он знает меня лучше, чем я сама. Потому что за эти три года, пока мы были в разлуке, я тоже узнала о нем все. Он также как и я терпеть не может проигрывать, он обожает свою сестру и ее детей. Рауль по утрам пьет кофе с молоком и слушает старую испанскую музыку, от которой у него наворачиваются слезы. Он боится темноты с детства, но никогда никому в этом не признается. Он самый добрый, честный и настоящий человек, которого я встречала в своей жизни.

— Да, — говорю я. — Да, я выйду за тебя замуж.

Он смотрит на меня секунду, а потом его лицо расплывается в такой счастливой улыбке, что я чувствую, как у меня сердце выпрыгивает из груди.

— Правда?

— Правда.

Он обнимает меня, поднимает на руки, кружит по раздевалке, и я слышу, как за стеклом щелкают камеры, и понимаю, что завтра все газеты мира выйдут с этой новостью. И мне плевать. Пусть пишут. Пусть обсуждают и говорят что хотят.

Я счастлива как никогда в жизни.

Вечером мы возвращаемся в отель. Я звоню маме и рассказываю что случилось. Она молчит долго, так долго, что я начинаю волноваться.

— Мам?

— Я смотрела пресс-конференцию, — говорит она наконец. — По телевизору и видела вас.

— И что ты думаешь?

— Думаю, что ты нашла хорошего мужчину, Ксюша. — Голос у нее теплый, немного дрожит. — Я давно тебя такой счастливой не видела. Очень давно.

— Мам, он хочет приехать и познакомиться с Матвеем.

— Я знаю. Он сказал на пресс-конференции.

— Ты не против?

— Я против того, чтобы мой внук рос без отца, — говорит она твердо. — Если Рауль хочет быть с ним, пусть приезжает. Будем знакомиться.

— Мам, он хороший, правда.

— Я видела, как он на тебя смотрит, дочка. Так смотрят только на тех, кого любят по-настоящему.

Я плачу, снова. В третий раз за день.

— Спасибо, мам.

— Не за что. Привози его к вашему сыну. Он по нему соскучился, даже не зная его.

Мы прощаемся. Я кладу трубку и долго сижу, глядя в стену.

Рауль выходит из душа, садится рядом и обнимает.

— Ну что? Когда летим?

— После финала, — говорю я. — Ты обещал выиграть его для нас.

— Я выиграю. — Он целует меня в висок. — Обязательно выиграю.

Я прижимаюсь к нему, чувствую его тепло, запах и дыхание.

— Рауль.

— Ммм?

— Ты не боишься?

— Чего?

— Матвея. Вдруг он тебя не примет или испугается. Вдруг подумает, что ты хочешь забрать меня у него.

Он долго молчит. Я нутром чувствую, как он обдумывает мои слова.

— Боюсь, — признается наконец. — Очень. Но я не имею права бояться, я его отец. Я должен быть сильным для него, для вас обоих.

— Ты будешь хорошим отцом, — шепчу я. — Я знаю.

— Откуда?

— Ты уже хороший. Ты защищал меня сегодня перед всем миром. Ты не стыдился нас и не спрятался. Это дорогого стоит.

Он обнимает меня крепче.

— Я больше никогда не спрячусь, Ксения. Никогда. Вы моя семья, мое все. И я никому не позволю вас тронуть.

Я закрываю глаза и чувствую, как засыпаю. Впервые за три года этот процесс проходит очень спокойно. Без страха и тревоги. Я знаю, что завтра наступит новый день и в этом дне будет он. И скоро наш сын.

Рауль что-то шепчет мне по-испански, гладит по волосам, и я засыпаю под звук его голоса, чувствуя, как его рука лежит на моей талии, и как наши сердца бьются в унисон.

Глава 29

Самолет приземляется в Москве в три часа дня и я смотрю в иллюминатор на серое небо, низкие облака, на бескрайние поля за стеклом, и чувствую, как внутри все сжимается от предвкушения и страха.

Рядом Рауль. Он всю дорогу держал меня за руку, почти не отпуская. Сначала мы говорили — о всякой ерунде, о фильмах, о музыке, о том, какая еда в самолете была невыносимой, потом он уснул, уткнувшись носом мне в плечо, и я смотрела на его расслабленное лицо, на длинные ресницы, которые отбрасывают тени на щеки, и думала о том, что через несколько часов он впервые увидит своего сына.

Я думала об этом всю дорогу. Представляла, как откроется дверь, как Матвей выбежит в коридор, как увидит незнакомого мужчину рядом со мной. Что он скажет? Испугается? Обрадуется? Спрячется за мою спину, как делает всегда, когда видит чужих людей? А может, сразу поймет? Дети ведь чувствуют такие вещи.

Рауль просыпается, когда самолет начинает снижение. Протирает глаза, смотрит в окно, потом на меня.

— Прилетели?

— Почти.

— Страшно? — спрашивает он, и я слышу в его голосе то же самое, что чувствую сама. Он тоже боится. Мой сильный, уверенный, никогда не сдающийся Рауль — боится маленького двухлетнего мальчика.

— Очень, — признаюсь я.

Он берет меня за руку, подносит к губам, целует кончики пальцев.

— Мы справимся, — говорит он. — Мы команда, помнишь?

— Помню.

Самолет касается земли и я чувствую этот толчок всем телом. Обратного пути нет.

В зале прилета нас встречают вспышки камер. Я знала, что так будет, но реальность все равно невыносимо бьет по глазам. Журналисты, операторы, толпа — они ждали нас, караулили, знали, каким рейсом мы летим. Кто-то из них кричит мое имя, кто-то кричит Рауля, кто-то спрашивает про Матвея, и я сжимаю его руку, чувствуя, как он напрягается.

— Не отвечай, — шепчет он. — Ничего не говори. Просто иди за мной.

Он ведет меня через толпу и я вижу, как охрана расступается перед ним, как люди замолкают, когда он проходит мимо. Он высокий, широкоплечий, идет уверенно, не глядя по сторонам, и я чувствую себя в безопасности. Даже здесь, в этом аду из вспышек и криков.