Я смеюсь сквозь слезы, потому что он умудряется меня рассмешить в такой серьезный момент, и это так по-нашему, так по-раулевски — снимать напряжение шуткой и разряжать обстановку улыбкой.

— Я люблю тебя, — говорю я, и эти слова вырываются сами по себе без контроля и фильтра, просто потому что они есть, жили во мне все эти годы и наконец-то получили право на жизнь.

— Знаю. — Он целует меня в нос, в кончик, легонько и так щекотно. — И я тебя люблю, дуру такую безнадежную.

Мы лежим еще немного, обнимаемся, молчим и слушаем, как город за окном просыпается окончательно, как звуки становятся громче, как жизнь входит в свое обычное русло. Я перебираю его волосы пальцами, он гладит меня по спине, и в этой тишине так хорошо, так правильно, что кажется, вот оно, счастье, простое и настоящее.

А потом я вспоминаю.

— Рауль, — говорю я, садясь на кровати. — У тебя же матч сегодня. Четвертьфинал.

Он смотрит на часы, стоящие на тумбочке, и выдает такую длинную, красивую, эмоциональную тираду на испанском, что я понимаю: все очень плохо. Я испанский знаю плохо, но интонации понимаю отлично.

— Через три часа, — говорит он, спрыгивая с кровати и начиная собирать разбросанную по номеру одежду. — Мне надо на стадион, разминка, собрание с тренером, физио, все дела.

— Опаздываешь? — уточняю я, хотя ответ и так понятен.

— Нет, но время поджимает. — Он натягивает джинсы, ищет рубашку и резко оборачивается ко мне. — Поедешь со мной?

— Куда? — не понимаю я.

— На стадион. Посмотришь матч из моей ложи.

Я смотрю на него и думаю, что ослышалась. Потому что это безумие чистой воды.

— Ты с ума сошел? — я сажусь на кровати, натягивая простыню повыше, будто она может меня защитить от этой идеи. — Нас же увидят. Камеры, пресса и тысячи глаз на стадионе, миллионы людей у экранов.

— И пусть, — пожимает он плечами, как будто речь идет о чем-то незначительном, вроде выбора завтрака.

— Рауль, — я стараюсь говорить спокойно, хотя внутри все кипит. — Ты понимаешь, что начнется, когда нас увидят вместе? Через час после того, как ты выйдешь на корт, все спортивные сайты будут пестреть заголовками о нашем романе, через два часа начнут копаться в нашем прошлом, а через три кто-нибудь обязательно вспомнит, что я исчезла из спорта сразу после нашего финала.

— И что?

— И начнут задавать вопросы. Правильные вопросы.

Он подходит, садится рядом на кровать, берет мои руки в свои.

— Ксения. — Голос серьезный, без тени улыбки. — Я три года прятался от чувств к тебе. Три года делал вид, что мне все равно, что наша ночь ничего не значила, что я могу жить без тебя. Я врал себе, врал журналистам, всем вокруг, и знаешь что? Это было ужасно. Я устал и я больше так не хочу.

— А тебе не будет больно, когда они начнут копаться в нашей жизни? В жизни Матвея? — спрашиваю я, глядя ему прямо в глаза. — Когда они узнают про него, а они узнают, обязательно узнают, и начнут писать гадости, придумывать небылицы, лезть к нему с камерами?

Он задумывается. Я вижу, как эта мысль доходит до него, как он прокручивает ее в голове, оценивает риски, взвешивает последствия.

— Мы защитим его, — говорит он наконец твердо. — Придумаем, как. Наймем охрану, если надо. Будем держать его подальше от камер, но прятаться... прятаться больше не будем. Я не хочу и ты не хочешь, я знаю. Ты просто боишься.

— Боюсь, — признаюсь я. — Очень.

Глава 23

— Я тоже боюсь. — Он сжимает мои руки. — Но если мы позволим страху управлять нашей жизнью, то так и просидим по углам до старости, а я хочу жить, Ксения. По-настоящему с тобой и с сыном.

Я смотрю на него и понимаю, что он прав. Что хватит прятаться, хватит бояться и ждать идеального момента, который никогда может и не наступит. Мы взрослые люди, мы сильные, мы справимся со всем, что на нас может обрушится.

— Хорошо, — говорю я. — Я поеду.

Он радостно улыбается, как ребенок, которому только что подарили долгожданную игрушку.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что согласилась. За то, что есть, за сына и за то, что не сбежала снова.

У меня сердце сжимается от этих простых слов, в которых столько всего, что и не выскажешь. Я тянусь к нему, обнимаю и крепко прижимаюсь изо всех сил, вдыхаю его запах, запоминаю каждую секунду этого момента.

— Это тебе спасибо, — шепчу я ему в шею. — Что не убежал, когда узнал правду. Что не проклял и остался.

— Куда б я без тебя делся, — бормочет он мне в макушку. — Никуда. Ты моя судьба, Воронова, смирись уже с этим.

Мы вместе смеемся и стоим так посреди номера, обнявшись, глупые и счастливые, несмотря на все проблемы, которые ждут нас впереди.

Потом он все-таки убегает в душ, а я остаюсь одна и понимаю, что надо позвонить маме. Беру телефон, смотрю на экран и быстро набираю номер. Мама берет трубку сразу, будто ждала моего звонка — она всегда так делает, материнское сердце чувствует, когда дочери нужна поддержка.

— Ксюша? — голос встревоженный, напряженный. — Ты чего так рано? Что-то случилось?

— Мам, — говорю я, и голос срывается, потому что говорить это вслух страшно, даже сейчас, когда все уже решено. — Я ему сказала.

Тишина в трубке такая долгая, что я проверяю, не оборвался ли звонок. Потом мамино осторожное дыхание и:

— Сказала? Кому?

— Раулю про Матвея.

Мама молчит, и я слышу, как она переваривает эту информацию. Моя мама сильная женщина, она прошла через развод, одиночество, через мою бешеную карьеру, через мою внезапную беременность и решение рожать одной. Но даже ей нужно время, чтобы осознать такое.

— И что он? — спрашивает она наконец.

— Он хочет его увидеть. После турнира прилетит в Москву.

— Господи, — выдыхает мама и в этом выдохе столько всего — и страх, и надежда с тревогой, и облегчение. — Господи, Ксюша. А если... если он заберет? Если захочет забрать Матвея?

— Не заберет, мам. — Я сажусь на кровать, комкаю в пальцах край простыни. — Он не такой, я знаю его. Он любит меня и хочет быть с нами. Со мной и с сыном.

— Ты уверена?

— Да. — И в этом «да» вся моя уверенность, вся моя вера и надежда. — Впервые в жизни я абсолютно в этом уверена.

Мама вздыхает. Долго, тяжело, так по-матерински.

— Ты мать, тебе виднее, — говорит она наконец. — Просто... будь осторожна, дочка. Люди иногда не те, кем кажутся. Особенно когда речь идет о таких вещах. За Матвеем я пригляжу, не волнуйся. Ты там... не пропадай, звони чаще.

— Не пропаду, мам. Спасибо тебе за все. За то, что поддерживала все эти годы, за то, что не осуждала и что была рядом.

— Глупая, — голос мамы теплеет. — Ты же моя дочь. Кто ж тебя поддержит, если не я? И внука моего кто ж защитит? Ладно, иди уже. Занимайся своими делами. Там у тебя, поди, дел невпроворот.

Мы прощаемся. Я кладу трубку и понимаю, что руки дрожат. Все-таки страшно. Неизвестность пугает, сколько ни уговаривай себя, что все будет хорошо. Но внутри, глубоко-глубоко, теплится что-то светлое, похожее на надежду или даже на счастье.

Из ванной выходит Рауль, мокрый после душа, с каплями воды на плечах и груди, с полотенцем, небрежно обернутым вокруг бедер. Он подходит ко мне, наклоняется, целует быстро и легко.

— Собирайся, — говорит он. — Нам пора. Я закажу машину, пока ты будешь готова.

Я смотрю на него и думаю о том, как же мне повезло. Несмотря на три потерянных года, несмотря на все слезы и боль, он здесь со мной.

— Рауль, — окликаю я его, когда он уже идет к двери.

— Что?

— Я люблю тебя.

Он оборачивается, и в его глазах столько нежности, что у меня перехватывает дыхание.

— Я знаю, — говорит он. — И я тебя, очень сильно люблю.

Дверь за ним закрывается, а я остаюсь одна в номере, полном солнечного света и запаха его парфюма, думаю о том, что все только начинается. Самый трудный матч в нашей жизни впереди. Но мы будем играть в одной команде впервые в жизни. И это чувство стоит всех трофеев мира.