— Ты правда не злишься? — шепчу я, не веря своему счастью.

— Правда злюсь, — он усмехается, и в усмешке этой столько нежности и тепла, что у меня сердце останавливается. — Злюсь так, что готов стены крушить. Но это потом, может, пройдет неделя, а сейчас... сейчас я просто хочу обнять тебя и узнать все про сына. Какой он? Что любит? Говорит уже? На каком языке?

Глава 20

Я смеюсь сквозь слезы. Почему же я так боялась реакции Рауля? Ведь он воспринял все так хорошо.

— Говорит, — отвечаю я, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони. — На русском и немного на английском. Я показывала ему мультики, учу потихоньку с ним слова. Испанского нет. Я не решилась... не решилась учить, потому что боялась, что ты когда-нибудь увидишь его и поймешь, как он на тебя похож, и тогда все откроется.

— Научим, — говорит он твердо, и в голосе его звучит такая уверенность, такая сила и решимость, что я понимаю, что это не вопрос, это утверждение. — Вместе научим. Я буду учить его испанскому, ты русскому, английский он уже знает. Будет три языка, как настоящий чемпион.

Я киваю, и слезы снова текут по щекам, но теперь это слезы облегчения, благодарности, любви.

— Иди сюда, — говорит он и раскрывает объятия.

Я шагаю в них, и он обнимает меня крепко-крепко, так, что кости трещат, так, то хочется остаться в этом кольце рук навсегда, никуда не уходить и ничего не бояться.

— Больше никогда, — шепчет он мне в волосы, гладя по голове, прижимая к себе так сильно, будто боится, что я снова исчезну. — Слышишь, Ксения? Никогда не смей от меня убегать. Никогда не смей молчать и не смей решать за меня, что для меня лучше. Поняла?

— Поняла, — отвечаю я в его грудь, чувствуя, как бьется его сердце.

— Я серьезно. — Он отстраняется чуть-чуть, заглядывает в глаза. — Ты моя. Вы мои. Сын мой. И я вас не отдам никому. Ни прессе, ни спонсорам, ни всему миру. Поняла?

Я смотрю в его глаза — такие родные, такие любимые, такие близкие и понимаю, что это правда. Что больше не нужно бежать и прятаться. Не нужно бояться ничего на свете рядом с ним.

— Поняла, — шепчу я и зарываюсь лицом в его грудь, вдыхая знакомый запах цитруса и дерева, смешанный с потом и любовью, и плачу, впервые в жизни плачу от счастья, от облегчения, от того, что закончилась самая долгая и одинокая ночь в моей жизни.

Мы стоим так долго — минуту, пять, десять, я не знаю. Время исчезло и будто перестало существовать. Есть только его руки на моей спине и его дыхание в моих волосах.

Потом он берет меня за руку и ведет обратно в кровать — укладывает, затем укрывает одеялом и ложится рядом, прижимая к себе руками, считая меня самым ценным сокровищем.

— Рассказывай, — говорит он, глядя на меня в упор. — Все рассказывай. Как он родился, как рос. Как зовут я знаю, Матвей. Что он любит есть? Во что играет? Какая у него любимая игрушка? Когда первый раз улыбнулся? Когда пошел? Когда сказал первое слово? Все, Ксения. Я хочу знать все.

И я рассказываю. Про роды — долгие, тяжелые, страшные, когда я думала, что умру, но держалась, потому что знала, что внутри меня он, наша любовь, наше продолжение. Про бессонные ночи, когда я качала его и плакала от усталости и одиночества. Про первые шаги, как он встал и пошел в год и два месяца, сразу уверенно, будто знал, что маме нужна поддержка. Про первые слова — «мама», конечно, а потом «дай» и «нет», и «баба» — мою маму так называет. Про то, как он тянется к ракетке, как смотрит теннис по телевизору и тычет пальцем в экран, когда показывают Рауля, и я каждый раз замираю от ужаса и счастья одновременно.

— Он узнает меня? — перебивает Рауль тихо. — На экране? Понимает, кто это?

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Я говорила ему, что это великий теннисист, что я с ним играла. Но не говорила, что... что ты папа. Боялась и думала, что если скажу, он начнет спрашивать, а я не смогу объяснить.

— Теперь скажешь. — Он гладит меня по щеке. — Мы вместе скажем. Я прилечу в Москву, как только турнир закончится. Или раньше, черт с ним, с турниром, плевать на рейтинг, плевать на все. Я хочу увидеть сына.

— Нельзя. — Я кладу руку ему на грудь. — Ты не можешь бросить турнир. Пресса сожрет нас и его. Они узнают и начнут охоту, Матвей окажется под прицелом камер. Ты этого хочешь?

Он задумывается и молчит долго, переваривая услышанное.

— Ты права, — говорит наконец. — Черт, ты права. Но как только турнир закончится, мы летим в Москв и решаем, как быть дальше вместе.

— Вместе, — повторяю я, пробуя это слово на вкус. Оно сладкое. Очень сладкое.

Он слушает еще долго. Задает вопросы про каждую мелочь, про каждый пустяк, про то, во сколько Матвей просыпается, что любит на завтрак, боится ли темноты, какие у него любимые игрушки. Я отвечаю и с каждым ответом вижу, как светлеет его лицо, как уходит боль и приходит что-то новое, отцовство, наверное. То самое чувство, которое нельзя объяснить, а можно только пережить.

А под утро, когда за окном начинает светать и первые лучи солнца пробиваются сквозь шторы, окрашивая номер в золотисто-розовый цвет, мы снова любим друг друга. Медленно и так нежно, будто заново знакомимся с телами друг друга. Так, будто хотим наверстать все три года разлуки за одну эту ночь. Будто это в первый раз и в последний одновременно.

— Я люблю тебя, — шепчет он, засыпая у меня на плече, уткнувшись носом в шею и обвив рукой талию. — Ты и он это все, что мне нужно. Больше ничего не надо. Ни титулов, ни денег, ни славы. Только вы.

Я смотрю на него спящего, такого беззащитного и родного, и думаю о том, что будет утром. О скандале, который неизбежно разразится, когда правда выйдет наружу. Пресса , которая набросится на нас стаей голодных собак и спонсоры, которые могут отвернуться от нас раз и навсегда. О миллионах людей, которые будут обсуждать нашу жизнь, перемывать косточки, выносить приговоры и делать свои выводы.

Но сейчас... сейчас есть только это. Его ровное дыхание и такое умиротворенное лицо. Его тепло, разливающееся по моему телу волнами и дающее надежду на светлое будущее.

И я знаю, что бы ни случилось, мы справимся. Потому что мы вместе. Потому что любовь это главный трофей. И мы его уже выиграли. Вне зависимости от того, что напишут газеты, что скажут люди, что решат спонсоры.

За окном встает солнце над Мадридом. Новый день начинается. Надеюсь, каждый день будет лучше предыдущего.

Глава 21

Я просыпаюсь от того, что солнечный свет режет глаза даже сквозь закрытые веки, и от того, что тяжело дышать, потому что на мне лежит тяжелая рука, вроде бы чужая и одновременно такая родная, что сердце начинает биться в странном ритме, который никак не хочет выравниваться в нормальный человеческий пульс.

Я открываю глаза и первое, что вижу это его лицо. Спящее и очень расслабленное. Он уткнулся носом в подушку, волосы растрепаны и торчат в разные стороны, на щеке осталась складка от простыни, губы чуть приоткрыты, и он дышит ровно и глубоко, как человек, который наконец-то выспался после долгой дороги. И он такой... обычный. Не великий теннисист, не легенда, не тот, чьи портреты висят на стадионах по всему миру и чьи матчи собирают миллионы просмотров. Просто мужчина, просто Рауль, просто мой мужчина.

Тишина в номере стоит такая густая, что слышно буквально все — как за окном Мадрид медленно просыпается ото сна, где-то далеко сигналит машина, кто-то переговаривается на улице на быстром испанском, который я понимаю через слово, ветер шуршит листвой за стеклом, и даже слышно, как в ванной комнате капает вода из неплотно закрытого крана. Я лежу неподвижно и боюсь пошевелиться, потому что если пошевелюсь, он проснется, и тогда начнется реальность со всеми ее вопросами, ответами и последствиями, а я еще не готова к этой реальности, я хочу побыть здесь, в этом моменте, где еще нет ничего, кроме нас двоих, кроме этого утра, его дыхания и тепла его тела, прижимающегося к моему.